Наукова бібліотека України

Останні надходження

Loading
ЕЩЕ РАЗ К ВОПРОСУ О ИГРОВУЮ ОСНОВУ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКИ
статті - Наукові публікації

В статье предпринимается попытка выявить объяснительный потенциал интерпретации политической науки как игры, для чего используется концепция И. Хёйзингы. Многие факты институциональной жизни политологии Оказываются рассмотреннымы в качестве естественных последствий игровой сущности политической науки.

The attempt to reveal the explaining potential for interpretation the political science as a play is made in the article. J. Huizinga's theory is used. Many facts of the institutional life of this kind are considered as an integral part of political science's play nature.

Опрос, проведенный среди членов Американской ассоциации политологов в 1961 году, то есть в период их наибольшего - по крайней мере, с ретроспективной точки зрения - оптимизма, в частности показал, что 47% ученых считают себя и своих коллег неведении относительно (настоящей) природы научного исследования , причем 9% решились на однозначный ответ [20, р 13]! И это происходило в самый расцвет бихевиоральной революции, одним из важнейших параметров которой и выступало «стремление к использованию более строгих методов сбора и анализа информации» [6, с. 14].

Следует полностью осознавать значимость данного факта: большинство из тех, кто профессионально занимается научным изучением политики, открыто признаются в отсутствии серьезных оснований своего существования в качестве отдельной высокостатусного группы, претендует на соответствующую долю престижа и власти. И сказанное вряд ли может быть проинтерпретировано как временное явление, поскольку и после нескольких десятилетий политологи также крайне негативно оценивали свои достижения в целом и качество статей - в частности [19 p. 474]. НЕ говорится и о показную или ложную скромность, так как легко заметить, что политологам мало интересны публикации друг друга. Об этом свидетельствует и вычислена Р. Гудин и X. -Д. Клингеманном - на основе последней по времени труда, обобщает итоги развития политической науки - «продолжительность жизни» политологических публикаций, согласно которой «больше половины работ были опубликованы в течение последнего десятилетия, а две трети - за последние два» [5, с. 52]. И частота упоминания авторов в библиографических списках: «Подавляющее большинство авторов (1063, что составляет 65,2%) упоминались лишь однажды» [5, с. 53].

Итак, проблема, которой посвящена данная статья, имеет несколько уровней проявления, отсылающие и отдельно, и в совокупности к тому, что современные политологи снова и снова оказываются неуспешными в решении задачи, которую каждое поколение, дисциплина или отдельная исследовательская группа должны решать в свой особый, специфический способ. Эта задача сегодня можно сформулировать так, как это делает российский исследователь А. Зорин: «как перевести свое ощущение от жизни, проблем и т.д. на язык профессиональных задач?. За работой является экзистенциальный и социальный выбор, вне его она не живет »(цит. по [15, с. 152 - 153]).

Иначе говоря, политическая наука - в той ее части, что касается удовлетворенности одних достижениями других, оформленными в виде работ, однообразных по сути и многочисленных по форме, в значительной степени оказывается бессмысленной, поскольку лишена, говоря словами Д. Хапаева, своего « экзистенциального и социального смысла »[15, с. 152]. Подобное ощущение бессмысленности, протекающей на фоне невиданного (раньше) количественного роста всех параметров политологического *, свидетельствует не просто о безответственном, но даже и о несерьезном отношении политологов к собственной профессии и ассоциированных с ней обязательств.

Отталкиваясь от того, что подобные черты обычно связываются с таким явлением, как игра, цель я ставлю обоснование игровой интерпретации института политической науки.

Даже беглый обзор литературы показывает, что на ранее упомянутые факты из институционального жизни политической науки, особое внимание в релевантных работах почти не обращалось. Так, А.Сомитта Дж. Таненхауз по впечатляющих результатов проведенного в 1961 году опроса лишь констатируют: «Кажется, что они (политологи - А. В.) не слишком сильно переживают обязанностями, которые возлагаются на них их позицией» [20, г. 18].

Однако дальнейшая концептуализация установленных обстоятельств процесса функционирования политологии представляется крайне неудачной. В частности, с помощью факторного анализа авторы группируют ответы респондентов, пытаясь таким образом выделить ключевые (нерешенные) проблемы политической науки. И упомянутая в самом начале самооценка политологов о собственной неосведомленности в (настоящий) природе научного исследования [20, р 13], объединяется с вопросами о наличии консенсуса относительно методов и базовых понятий [20, р 23 - 27]. Вследствие подобного структурирования фокус исследовательского интереса тяготеет к обсуждению проблемы «адекватности профессии» [20, р 23 - 25], одновременно теряя все другие коннотации от несерьезности восприятия учеными своей профессии к осознанию 11 статуса другой реальности относительно того бытия, по-настоящему затрагивает экзистенцию политолога.

Следует отметить, что большинство политологов при слишком многочисленных попыток понять незаинтересованность своих коллег результатами труда друг друга также выбирали похожую стратегию игнорирования проблемы, правда формы последней могли быть разными. Одной из самых распространенных выступает склонность сосредотачиваться на так называемом эмпирическом материале, предусматривает избежание любых широких обобщений и объяснений.

Примером в данном случае может служить впечатляющее масштабностью исследования Э. Ледда-младшего и С. Липсета, посвященное академическом жизни социальных наук США в целом и политологии - в частности [18]. Собрав множество данных, касающихся различий между разными группами ученых, авторы крайне обережно отнеслись к их интерпретации, и выдвинутая ими «классовая теория интеллектуального радикализма» [18, с. 125 - 148] своей поодинокистю, нетворческим характером и поводом выражения как нельзя лучше подчеркивает консервативный вектор выбранного направления концептуализации.

Однако любимым видом стратегии избегания можно считать намеренную стигматизации несерьезности и, судя по всему, отсутствия экзистенциального основу профессии политолога в качестве якобы нормального явления. Тем самым уникальность явления маскируется его обыкновенностью, а стимулирующий потенциал удивление растворяется в обыденности.

В качестве репрезентативных примеров следует упомянуть труды Ч.Хайнемана [16], Г. Кариела [17] и Л. Сигельмана [19]. Но если первые два склонны к тому, чтобы вообще не рассматривать вышесказанное в качестве проблемы, то последний автор, сообщая об абсолютной «превосходство» политологов в отсутствии энтузиазма относительно собственных достижений, довольно неожиданно делает вывод о том, что все это неотъемлемыми чертами «нормальной науки» - в том смысле, который придал этому понятию Т. Кун [19, р 474].

Таким образом, обзор литературы, вынужденно краткое, показывает, что исследователи всерьез не рассматривали версию о (преимущественно) игровой характер политической науки, зато стремясь все реле-вантни факты рассматривать как проявление ее «нормального» развития, заслуживает прежде беглого внимания , однако отнюдь не удивление и стремление объяснить.

Теорией, которая, на мой взгляд, способна соответствующим образом принять во внимание все выявленные примеры расщепления знаменитого Beruf, симбиоза профессии и призвания, по условиям которого исследователь, по словам Вебера, является скорее «импресарио того дела, которому он должен бы посвятить себя »[2, с. 711], выступает концепция И. Гейзинги. И в заключительной части этой статьи я сосредоточусь на тех элементах, которые по признанию нидерландского ученого, все еще сохраняются, хотя и ослабевают, в современной науке [3, с. 230 - 231]. Только там, где И. Хейзинга видел вырождения первичного связи, предшествующий культуре, я, наоборот, наблюдаю ее этажное трансформацию, которая не меняет сути явления. И в этом смысле моя задача заключается в выяснении действительного масштаба игрового элемента политической науки и расстановке акцентов, которые более соответствуют нынешним представлениям.

что почти сразу привлекает внимание при проведении параллелей между игрой и политологией, так это наблюдение И. Гейзинги, согласно которому наука может «играть внутри ограниченного ее методом круга. Так, например, извечную склонность ученых к всевозможной систематизации можно связать с влечением к игрового начала »[3, с. 230]. И раньше, когда наука не основывалась на опыте, она «терялась в бесплодном систематизации всяких, которые только можно помыслить, понятий и качеств», и сейчас, когда есть наблюдения и расчет, «также анализ щонайвитонченишого эксперимента может быть если не сманипулированной во время самого его проведения, то «разыгран» в интересах теории, из него выводится »[3, с. 231]. Скажем, «можно быть уверенным, что своевольный и легковесный потребление фрейдовской терминологии компетентными и некомпетентными людьми не заводит новых психологических школ в заблуждение?" [3, с. 231].

Иными словами, речь идет о явлении, все чаще описывается как «нормальная наука». Однако, судя по всему, И. Хейзинга недооценил, и очень сильно, масштаб повседневной научной деятельности. Сегодня это может показаться странным, но до появления работы Т. Куна Структура научных революций (1962/1969) [9] исследователи обычно ошибались по распространенности феномена «нормальной науки», ее характерных черт и особого социально-психологической почвы. По внимания к этим чертам игровая основа политической науки становится яснее.

Так, политическая наука в целом может быть описана как совокупность весьма слабо связанных между собой исследовательских сообществ, в рамках каждого из которых проводится огромное число «эзотерических» (термин, постоянно используемый Т. Куном при характеристике «нормальной науки») работ, а «в основе всякой эзотеричности лежит договоренность: мы, посвященные, умовляемося толковать такую-то вещь так и так, вот так мы эту вещь понимать, так восхищаться ею. Сказать иначе, езотерич-ность требует игровой сообщества, окопалась бы в своей собственной тайны »[3, с. 229]. При этом, эзотеричность «нормальной науки», что по мнению Т. Куна является «решение головоломок», с точки зрения психологического является игрой в подлинном смысле этого слова, потому что к ней вполне применимо многое из эмпирически зафиксированных характеристик этой, вне всякого сомнения, парадоксальной поведения: «Исследование уже известного, тренировки в уже освоенном, дружеская агрессивность ...» [10, с. 291].

И, по большому счету, в данном случае нет особой разницы между искусством (к которому относилась предыдущая цитата) и наукой, ибо в сфере последней любой который «-изм» также предполагает игру в тайное знание, доступное только избранным адептам. Но что же является ставкой в ​​этой игре? Какие ощутимые, материальные блага, как должны обычно предполагать? Престиж или социальный статус? Думаю, что не стоит так уж сильно полагаться на экономические или политические поощрения, тем самым игнорируя «просто» желание знать, ведь «всякое особое знание есть священная мудрость, эзотерическая и чудодейственная мудрость» [3, с. 123]. А, по крайней мере, «для архаической человека действие и отвага это сила-власть, а знание - это магическая сила-власть» [3, с. 125]. Но так уж отличаются ранние и современные «ученые» ** друг от друга

Посмотрим еще раз на теорию рационального выбора. Ее сопротивлениеники не раз замечали, что отсутствие эмпирически адекватной теории объясняется, в частности, неверными сдельным посылками, подпитываются, кажется, только «партийной лояльностью» [4, с. 322-323]. В ответ на эти обвинения, с легкой руки М. Фридмана, применяется апология «будто» (другое название «Ф-разворот»): «На самом деле важные и значительные гипотезы часто выходят из« предположений », что является ужасно неточными описаниями реальности, и, вообще говоря, чем более значима теория, тем более неправдоподобные в этом смысле ее предположение ... Чтобы быть действительно важным ... гипотеза должна базироваться на ложных с описательной точки зрения предположениях »(цит. по [13, с. 65]).

В этом отношении современные ученые, упорно придерживаются эмпирически неадекватных экономических посылок - «иначе всякий анализ как экономики, так и политики превращается просто в придаток социологии первичных групп» (цит. по [4, с. 323]) - немногим отличаются от, допустим, тех же пифагорейцы или любой значительной философской школы (античности). Практически все они считали себя носителями эзотерического знания, исключительность которого базировалась на повсеместном признании недостоверности чувственного восприятия реальности и, соответственно, приоритете разума в познании истинного мира. Несовместимость представлений здравого смысла и выводов относительно реальности, полученных в процессе последовательного применения разума, была не только причиной многочисленных парадоксов, вроде тех, что формулировались Зеноном из Элеи, но также и движущей силой замкнутости тех, кто более всего любил мудрость. Итогом становится появление «филиалов», сам стиль жизни которых подчеркивает и усиливает оторванность от повседневной жизни: жесткие правила, весьма специфические проблемы, отсутствие видимого поощрения и ожесточенное соперничество.

Проведению параллелей между игрой и политологией потенциально может способствовать и решение проблемы соотношения науки и той «реальности», которую и изучает. «Решение» - этот оборот я употребляю учитывая мнение И. Хейзинга. Так, отмечая привлекательность аналогии между игрой и наукой на том основании, что последняя «есть изолирована в пределах своей площадки и еще обставлена ​​строгими правилами собственной методологии» [3, с. 230], автор сразу выдвигает и контраргумент: «Мы тогда сказали, что игра ограничена во времени, что она не имеет контактов с любой вне игровой действительностью и цель игры составляет сама игра. Ни одна из этих характеристик не может быть приложена к науке. Ведь наука не только постоянно ищет связей с действительностью, стремясь быть полезной, то есть применяется, прикладывается, - она ​​постоянно пытается выработать универсально истинной картину всей реальности, то есть выступает как чистая наука. Ее правила, в отличие от правил науки, не является неизменными на все времена. Опыт всякчас разоблачает их неадекватность, и они изменяются, тогда как правила игры нельзя изменить без того, чтобы не испортить самой игры »[3, с. 230].

Однако совершенно очевидно, что сам масштаб эзотерической работы современной (политической) науки был бы невозможен без своеобразной автономии последней от собственного «предмета». Прилагательное «своеобразная» в предыдущем предложении означал ту независимость политологии от политики, всегда ассоциировалась с «достоверно» научным, дискурсивным и отстраненным познанием. И вместе с тем - независимость, предусматривающий сохранение целых дисциплин, неудачных в описаниях и прогнозах, как это произошло с советологии [1]. Кроме того, автономии политической науки недостаточно для потери связи политологических исследований по (политической) реальностью, выступает гарантом актуальности. Вместе говорится и о взаимосвязи, в результате чего политические теории оказываются чувствительными к идеологических, экономических и других факторов [14, с. 35 - 86], часто благоприятных сохранению (консервативной) части (политического) статус-кво.

Следствием такого положения вещей является «склонность» политической науки к содержанию исследователей, чьи интересы и способности не совпадают с потребностями соответствующего (социального) института. Относительно способностей, то можно сослаться на полную проницательных наблюдений книгу одного из теоретиков элит Ч. Р. Миллса, заметивший чрезвычайное разрыв между главами научных школ и их последователями. Так, «разговаривая с таким отцом-основателем, всегда имеешь дело с достаточно сильным умом. Но с его молодым сотрудником проработал в бюро три-четыре года, поговорить о проблемах изучения современного общества вам уже не удастся. Его должность и карьера, его честолюбие и самооценка базируются, главным образом, на заданной перспективе, на узкопрофессиональном жаргоне и наборе методик. Фактически он больше ничего не знает »[11, с. 125]. В целом, «в исследовательских учреждений отбираются НЕ найблиску-чиши студенты» [11, с. 124], а уже отобраны характеризуются далеко не с лучшей стороны ***.

Если принять как верную оценку подавляющего большинства исследователей - ведь именно «нормальная наука» концентрирует в себе основную массу ученых, деятельность которых, «решение головоломок», определяется родоначальниками парадигм, вероятно, качественно отличными по способностям, сфокусированности и увлеченности - как находящихся в «плачевном интеллектуальном состоянии», то значительно проще понять, что интересы политологов могут быть непосредственно не связаны ни с проблемами политики, ни с деятельностью самого института политической науки.

Что касается интересов, то можно только процитировать слова Л. Козера, одного из самых ярких марксистов прошлого века, посвященные некоторым обстоятельствам, сопровождавшим «недавний ренессанс марксизма в Америке»: «Тогда как Маркс во всех своих работа?? подчеркивал тесную связь мысли и действия, современный американский научный марксизм развивается только на уровне высокой теории. «Труды» многих молодых ученых, работающих в русле марксизма, имеют целью их интеграции в академическое сообщество, а не практические результаты. В некоторых случаях эти «марксисты», захваченные поиском места работы в университете, совершенно неадекватные »[8, с. 21].

Таким образом, политическая наука оказывается настолько автономным, что ее «рекруты» могут быть практически не связаны направленностью собственной экзистенции с ее проблемами - ни по интересам, ни по способностям. Этот разрыв неизбежно оказывает значительной части научной деятельности несерьезного и агонального характера, где есть и напряжение, и радость, и осознание «иного бытия». Однако тем самым предполагается, что политология, будучи игрой, в какой-то мере бесцельная - подобно любого соревнования.

Это связано с тем, что последнее имеет смысл прежде всего для его участников. «Иными словами, действие здесь начинается и кончается в рамках соревнования, и его последствие не становится жизненно необходимой составной частью процессов существования группы. То есть с объективной точки зрения, результат не имеет значения для того, что будет после игры »[3, с. 60 - 61].

И это следствие не просто отсылает к разрыву между индивидуальным благом политологов и благом института политической науки, но и предполагает неизбежность сохранения последнего до тех пор, пока игра выступает в качестве явления, предшествующего культуре в целом и науке в частности. Поскольку значимость игры основывается на человеческой натуре, что, по мнению И. Гейзинги, два полюса, врожденные потребности «ритма, гармонии, перемены, чередование, контраста, кульминации и т.д.» и «пошлюблений с этим чувством. дух, стремящийся чести, достоинства, превосходства и красоты »[3, с. 90], то в ближайшем будущем не стоит ожидать рациональной организации политологии.

Подобный вывод, безусловно, является серьезным обвинением, а вопрос, которым обозначаются, - слишком важными, чтобы быть отданными на откуп только одной перспективе. Поэтому в последующих своих публикациях я планирую исправить неизбежную односторонность игровой интерпретации политической науки, попытавшись установить точки соприкосновения с двумя другими подходами, альтернативным образом толкуют некоторые важные параметры функционирования политологии как социального института: неотъемлемой части большой науки, описанной Д. Прайсом, и варианта нормальной науки, как ее понимал Т. Кун.

Примечания:

* Некоторое представление о последних можно составить, если обратиться за обзор состояния европейской политической науки, сделан Х.-Д. Клингеманном [7].

** Условность применение этого термина связано с тем, что «слово« ученый »(scientist) было придумано лишь в 1830-е гг К этому ученых называли« физиологами »,« натурфилософами ». Этот последний титул предполагал, что они представляют и защищают определенное мировоззрение. Слово «наука» (science) приобретает современный смысл вместе с образованием Британской ассоциации содействия развитию науки в 1831 г. К тому термин означал любой организованный массив знания. То, что можно назвать возникновением науки как деятельности, произошло в конце XIX в. И так же было с возникновением науки как профессии »(цит. по [12, с. 201]).

*** «РЕДКО когда мне приходилось видеть, чтобы кто-нибудь из молодых людей хоть раз испытывал настоящее интеллектуальное смущение. Я ни разу не замечал в них живой заинтересованности в какой-либо серьезной проблеме, того интереса, который может направить твой ум куда угодно и любой ценой, если надо, даже за счет перестройки самого разума, лишь осуществить открытие. Молодые ученые скорее методические, чем направлены вперед, скорее усидчивы, чем искрометные, и более того - они догматики во всех исторических и теологических значениях этого слова »[11, с. 124].

Литература

Бреслауэр Дж. В защиту советологии /Дж. Бреслауэр //Современная Сравнительная политология: хрестоматия. - М.: МОНФ, 1997. - С. 247 - 294.

Вебер М. Наука как призвание и профессия //Вебер М. Избранные произведения /М. Вебер: пер. с нем. - М.: Прогресс, 1990. - С. 707 - 735.

Хейзинга Й. Homo ludens /И. Хейзинга: пер. с англ. - K.: Основы, 1994. - 250 с.

Грин Д.П. Объяснения политики с позиций теории рационального выбора: почему так мало удалось узнать? /Д. П. Грин., И. Шапиро //Современная Сравнительная политология: хрестоматия. - М.: МОНФ, 1997. - С. 295 - 323.

Гудин Р. И. Политическая наука как дисциплина /Р. И. Гудин, Х.-Д. Клингеманн //Политическая наука: новые направления. - М.: Вече, 1999. - С. 29 - 69.

Истон Д. Политическая наука в соединенных Штатах: прошлое и настоящее /Д. Истон //Современная Сравнительная политология: хрестоматия. - М.: МОНФ, 1997. - С. 9 - 31.

Клингеманн X. -Д. Сравнительный анализ развития политической науки в Западной Европе на 2005 г. /Х.-Д. Клингеманн //Политическая наука в Западной Европе. - М.: Аспект пресс, 2009. - С. 15 - 47.

Козер Л. Нетипичная судьба социолога /Л. Козер - М.: Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги, 2000. - С. 7 - 24.

Кун Т. Структура научных революций /Т. Кун - М.: ACT, 2001. - С. 9 - 268.

Миллер С. Психология игры /С. Миллер. - СПб.: Университетская книга, 1999. - 320 с.

Миллс Ч. Р. Социологическое воображение /Ч. Р. Миллс: пер. с англ. - М.: Nota Bene, 2001. - 264 с.

Рабинович В.Л. Ученый человек в средневековой культуре /В. Л. Рабинович //Наука и культура: Сб. научн. тр. - М.: Наука, 1984. - С. 199 - 234.

Цебелис Дж. В защиту теории рационального выбора /Дж. Цебелис //Современная Сравнительная политология: хрестоматия. - М.: МОНФ, 1997. - С. 52 - 83.

Чилкот P. X. Теории сравнительный политологии. В поисках парадигмы /P. X. Чилкот: пер. с а?? Гл. - М.: ИНФРА-М, Весь Мир, 2001. - 560 с.

Хапаева Д. Герцоги республики в эпоху переводов: Гуманитарные науки и революция понятий /Д. Хапаева. - М.: Новое литературное обозрение, 2005. - 264 с.

Hyneman Ch. S. The Study of Politics. The Present State of American Political Science /Ch. S. Hyneman. - University of Illinois, 1959. - 232 p.

Kariel H. S. Saving Appearances. The Reestablishment of Political Science /H. S. Kariel. - Massachusetts: Duxbury Press, 1972. - 154 p.

Ladd Jr. E. C. The Divided Academy: Professors and Politics /E. C. Ladd, Jr., S. M. Lipset. - McGraw-Hill Company, 1975. - 401 p.

Sigelman L. The Coevolution of American Political Science and the American Political Science Review /L. Sigelman //American Political Science Review. - 2006. - Vol. 100, № 4 (November). - P. 463 - 478.

Sommit A. American Political Science. A Profile of a Discipline /Sommitt, J. Tanenhaus. - NY: Prentice Hall, 1964. - 173 p.