Наукова бібліотека України

Loading
ПРИЛОЖЕНИЯ
Серия "Классики науки" - Бэр К.М. История развития животных Т.1

ПОСЛЕСЛОВИЕ РЕДАКТОРА ПЕРЕВОДА

Классический труд русского академика Карла Максимовича Бэра, первый том которого предлагается теперь вниманию читателя, появился в первый раз в 1828 г., знаменуя собой огромный шаг вперед в истории эмбриологии. Хотя Бэр ^смотрел на свой труд как на предварительный этюд и оставил ото незаконченным, но по полноте и тщательности обработки он представляет собою нечто исключительное в истории биологических наук. В этом отношении Бэр напоминает Дарвина, который также смотрел на свое «Происхождение видов» как на «извлечение» из своего большого труда. Бэр не только описал с величайшей добросовестностью произведенные им наблюдения над развитием зародышей животных, но и сделал из этого материала ряд важнейших теоретических выводов, почему и назвал свой труд в подзаголовке: наблюдения и размышления.

Нами переведен первый том труда Бэра, самый важный по содержанию, который вышел в 1828 г. в Кенигсберге.*

Пэлный перевод классической работы Бэра на русский язык предпринят впервые. По данным академика Е. Н. Павловского, Бэр еще в 1844 г., будучи профессором Медикохирургической академии в Петербурге, предположил напечатать на русском языке обширное сочинение (около 40 печатных листов), посвященное истории развития животных, при

* IJeber Entwickelungsgeschichte der Thiere. Beobachtung und Reflexion. Konigsberg. 1828. Стр. 1—271.

чем просил Кэнфзренцию Академии выдать ему для этой цели нужные средства.* Из сообщения Бэра от 18 ноября 1844 г., опубликованного в книге акад. Е. Н. Павловского несомненно явствует, что в состав проектируемого труда должны были воГіти все ранее напечатанные Бэром материалы по этому вопрэсу. Если бы такое сочинение осуществилось, то мы уже давно имели бы на русском языке если не дословный перевод, то подробное изложение классической работы Бэра по эмбриологии. Нужные для издания средства были ассигнованы, но задуманное Бэром предприятие почему-то не осуществилось. «Несмотря на, казалось бы, благоприятное разрешение лросьбы Бэра, — пишет по этому поводу акад. Е. Н. Павловский, — сочинение его, к величайшему сожалению, света не увидело».**Много лет спустя, в 1924 г., в издании «Классики естествознания» был напечатан перевод части «схолиев» Бэра, но без основного текста.*** Тем дело и ограничилось.

Стедует заметить, что перевод сочинения Бэра представляет большие трудности, тем более что автор пользуется терминологией, давно вышедшей из научного употребления. Модернизировать эту терминологию и заменить выражения Бэра сэврзмзнными научными терминами мы считали неправильным и старались дать перевод, более близкий к эпохе Бэра, поясняя соответственные термины в примечаниях. Текст Бэра мы старались воспроизвести по возможности точно, лишь в необходимых случаях позволяя себе разделять на части его длинные и в иных случаях очень запутанные периоды.

Пзрзводчики старались дать по возхможности точный текст,

* Е. Н. Павловский. Академик К. М. Бэр и Медико-хпрур-гическая академия. Изд. АН СССР, М.—Л., 1948, стр. 69—75. Приводимые Е. И. Павловским данные извлечены из дел архива Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова и опубликованы впервые.

** Там »ге, стр. 75.

*** Классики естествознания. Кп. II. Карл Эрнст ф.-Бэр. Избранные-работы. Гос. Изд., JI., 1924.

без всяких пропусков, соблюдая при этом все обозначения автора и даже его абзацы.

Вторую половину своего труда Бэр озаглавил «Схолии и короллярии». Мы удержали эти старинные названия, общепринятые в ученой литературе XVIII и первой половине XIX вв. ввиду того, что при цитировании Бэра авторы позднейших научных работ придерживаются его терминологии, ссылаясь на схолий Бэра такой-то или короллярий такой-то. Схолии (нем. Scholien, лат. scholae) в том смысле, как употребляет это слово Бэр, — пояснения к ученому труду, научные комментарии. Короллярии (нем. Когоііагіеп, лат. согоі-lariaj в переносном смысле — дополнения или добавления. В первоначальном же значении латинское слово corollarium означает золотой или серебряный веночек, который подносили артистам за искусную игру, или вообще какой-нибудь подарок. Отсюда в позднейшем литературном смысле — подарок читателю в виде добавления к основному тексту сочинения. Таким образом, заглавие «Схолии и короллярии» на современном научном языке можно передать как «Научные пояснения и дополнения».

Нам казалось совершенно необходимым сопроводить перевод комментариями. Мы ограничились лишь более необходимыми замечаниями и пояснениями, не ставя себе целью систематически сопоставить все описания и мысли Бэра с современными воззрениями. Это — особая задача, которая потребовала бы написания целой книги, значительной по объёму.

Над переводом первой части потрудились проф. И. И. Канаев (§§ 1—6) и проф. И. И. Соколов (§§ 7—16). Перевод второй части (схолии и короллярии), а также большая часть примечаний и сопроводительная статья о жизни и деятельности Бэра принадлежат проф. Б. Е. Райкову. В работе наз, книгой принимал также участие проф. 10. И. Полянский. Весьма ценное содействие оказал этой работе в качестве консультанта проф. П. Г. Светлов.

Прилагаемые таблицы представляют точную копию (со всеми буквенными и цифровыми обозначениями) с таблиц, рисованных Бэром собственноручно. В оригинале они раскрашены от руки акварелью.

В заключение считаем приятным долгом выразить глубокую благодарность академику Евгению Никаноровичу Павловскому, который, давно интересуясь личностью и трэдами Бэра, отнесся к мысли перевести на русский язык его основную эмбриологическую работу с большим вниманием и интересом, оказав этому делу весьма ценное содействие.

О ЖИЗНИ И НАУЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ К. М. БЭРА

Русский академик Карл Максимович Бор принадлежит к числу крупнейших мировых ученых. Фридрих Энгельс ставит его имя рядом с именами Дарвина и Ламарка.* Главным полем научной деятельности Бэра была биология, в частности эмбриология. Но кроме того, он завоевал себе почетнее имя в области географии, антропологии и этнографии. Прославился он также как замечательный исследователь производительных сил России. Чрезвычайно многообразный в своей научной работе, Бэр во многих областях оставил оригинальный, блестящий след.

Идя по стопам русских академиков Вольфа и ГІандера, Бэр создал свой замечательный труд, которому дал название «История развития животных». Этот труд является важнейшей вехой в истории эмбриологии. Будучи выдающимся наблюдателем и в то же время обладая гениальным обобщающим умом, Бэр не только сделал в этой области ряд блестящих открытий, но пришел к замечательным теоретическим выводам, установив главные закономерности онтогенеза. Ниже эти заслуги нашего академика, в связи со значением его основного труда по истории развития животных, раскрыты более подробно.

Замечательным достижением Бэра в области теоретической биологии является — еще до появления трудов Дарвина — признание им идеи эволюции животного мира. Дарвин сам признал эту заслугу Бэра, указав на него как на одного из своих предшественников в своем кратком историческом очерке, который предпослан «Происхождению видов»: «Бэр, — указал Дарвин, — пользующийся таким глубоким уважением зоологов, приблизительно около 1859 года выразил свое убеждение, основанное главным образом на законах географического распределения, что формы, теперь совершенно различные, происходят от общих родителей».

Взгляды Бэра на эволюцию подвергались в течение его долгой жизни различным изменениям, но он до самой смерти оставался твердым приверженцем убеждения, что все наши знания в области эмбриологии, сравнительной анатомии и географии животных заставляют нас признать существование в природе процесса эволюции. Этот вывод Бэр называет «постулатом разума». «Отвергая трансмутацию, — писал он уже глубоким стариком, — пришлось бы объяснять происхождение животных чудом творения. Но естествоиспытатель, как таковой, не может и не должен верить в чудо. Допуская чудо, он упраздняет законы природы, между тем как назначение естествоиспытателя как раз в том и заключается, чтобы в чудесах открывать законы природы».

Бэр любил свою родину, заботился о ее благе, был русским патриотом в лучшем значении этого слова. Он доказал это трудами всей своей жизни. «Редко приходилось встречать людей, которые так были бы преданы России и ее интересам, как он», — справедливо отозвался о нем его сотрудник по научной работе акад. Ф. В. Овсянников.

1. Биографические данные

Карл Максимович Бэр родился 17 (28) февраля 1792 г. в пределах России в Эстляндии (Эстонии), в семье небогатого помещика. Предки Бэра жили в Эстляндии еще за столетие :\о завоевания Прибалтики Петром I. Мать Бэра была дочерью

майора русской службы и приходилась своему мужу двоюродной сестрой. В семье было десять человек детей, причем Бэр был четвертым. Местом рождения Бзра было имение ГІип в 106 км к югу от Ревеля (Таллина). Свои детские и отроческие годы Бэр прожил в деревне в обстановке, близкой к природе. Обучали детей домашние наставники, жившие в усадьбе. По счастью, эти учителя, которых Бэр подробно описывает в своей автобиографии, были люди достойные, способствовавшие развитию ребенка.

Бэр рассказывает, что он начал учиться сравнительно поздно, около восьми лет, когда он сам захотел научиться читать и ему стало стыдно своего незнания. Зато ученье пошло весьма быстро, через две недели ребенок уже овладел грамотой, а в десять лет начал изучать тригонометрию. На двенадцатом году мальчик преподнес оттду сделанный им собственноручно геодезический план усадьбы.

Для характеристики способностей Бэра можно привести следующий эпизод из его раннего обучения, описанный им в автобиографии. Первоначальному чтению детей обучала гувернантка, которая рассаживала их вокруг стола. Ребята читали по очереди вслух, так как книга для детского чтения была только одна. Таким образом, покуда очередь доходила до Бэра, ему приходилось видеть книгу «вверх ногами». Через некоторое время оказалось, что мальчик отлично научился читать книгу в обратном положении, притом совершенно ненамеренно. «Позднее, — рассказывает Бэр, — я пользовался этим ради шутки и читал книгу наоборот, держа ее так, чтобы другие могли смотреть в нее обычным способом. Мои слушатели обыкновенно говорили, что я знаю текст читаемого наизусть. Впоследствии это умение пригодилось мне, когда приходилось просматривать пачки печатных материалов, часть которых лежала в перевернутом виде».

Когда старшие дети начали учиться французскому языку, маленький Бэр присутствовал на уроках, будучи занят другим делом и не понимая ни одного слова по-французски. Но

потом оказалось, что он запомнил целые, отрывки французского' текста и мог цитировать цх наизусть.

Естествознанию Взра в детстве не учили, и пробудившийся к природе интерес ему пришлось удовлетворять самоучкой. Когда ому было одиннадцать лет, он заинтересовался бота-никой и начал самостоятельно определять растения но определителю. Бэр так полюбил эти занятия и так много занимался растениями, что получил в доме прозвище «ботаника». К четырнадцати годам мальчик обладал уже настолько солидными познаниями в этой области, что отыскал несколько редких для данной местности видов растений и разговаривал со взрослыми ботаниками как равный и даже оспаривал их мнения.. В пятнадцать лет Бор уже заметил научные ошибки в ботаническом сочинении Гринделя с описанием флоры Лифляндии и Эстляндищ. .Увлечение ботаникой имело и практические последствия: Б^р собирал лекарственные растения и помещал их в домашнюю аптеку.

К занятиям ботаникой скоро прибавились занятия по зоологии, причем мальчик. собирал насекомых, консервировал, в спирту ящериц, змей и т. д. Все это он делал самостоятельно, а пособием ему служила естественная история Эспера, расположенная но Линнеевой системе, которую ему где-то удалось» раздобыть.

В 1S07 г., когда Бэру исполнилось пятнадцать лет, домашнее учение было окончено, и сн поступил пансиснерсм в среднюю школу в Ревеле. К этсму времени сн порядочно знал математику, вполне владел немецким и эстонским языками, а кроме того, знал французский и английский языки и свободно читал на них киши, Ревельская школа, в которую поступил Бэр, была для своего времени поставлена очень хорошо, хотя она давала чисто классическое образование. Бэр называет-свое пребывание в ревельской школе наиболее счастливым временем своей жизни. Но все же Бэр не сделался сторонни-ком классического образования и впоследствии всегда возражал против классической системы в школьном обучении.

Во время пребывания в средней школе у Бэра продолжала развиваться та же любовь к знаниям, которая проявилась у него уже во время домашнего воспитания. Например, он стал посещать книжные аукционы, которые иногда бывали в городе, и покупал на свои скудные средства научные сочинения, тратя на книги деньги, предназначенные на завтраки, в результате чего должен был в течение некоторого времени отказывать себе в самом необходимом.

В 1810 г., восемнадцати лег от роду, Бэр скснчил среднюю школу и поступил на медицинский факультет Де[пт-ского университета. В своей автобиографии Бэр подробно описывает достоинства и недостатки этого учебного заведения, незадолго перед тем открытого. Далеко не все профессора были на высоте положения. Положительными чертами Бэр рисует физика Паррота, ботаника Ледебура и физиолога Бурдаха, которые имели на него благотворное влияние. Выдающийся ботаник Ледебур стал для Бэра учителем-другом, кстсрый снабжал его книгами и у которого он бывал на дсму. Личным знакомым Бэра сделался также проф. Бурдах, который читал анатомию и физиологию и пользовался среди студентов большой популярностью. Бурдах не ограничивался изложением фактических данных, но давал также их теоретическое истолкование. «Лекции Бурдаха, —рассказывает Бэр в своей автобиографии, — возбудили в Дерпте живейший интерес, так как они были весьма содержательными даже при самых обычных демонстрациях, иногда несколько схематичны, с натурфилософским оттенком. . . Бурдах преподавал нам общую анатомию в духе Биша. Мы все же получили на его лекциях общее представление о строении органического вещества, что было чрезвычайно ценно для нас. Особенно увлекал нас его курс под названием ,,История жизни“, нечто вроде общей истории развития жизни». Вообще Бурдах сыграл немалую роль в жизни Біра. Позднее он привлек Бэра к преподаванию із Кёнигсбергском университете и был его руководителем на первых шагах академической деятельности.

25*

В 1814 г. Бэр окончил университет и защитил написанную на латинском языке диссёртацию медицинского содержания — о болезнях, эндемичных для Эстонии.* Защита прошла благополучно, и 29 августа 1814 г. Бэр получил диплом доктора медицины.

Ко времени студенчества Бэра относится важный эпизод его жизни, а именно —его участие в качестве добровольца в Отечественной войне. После перехода армии Наполеона через Неман, одна из его дивизий осадила Ригу. Город подвергался повторным канонадахМ и был отчасти разрушен, в городе свирепствовал сыпной тиф, медицинская помощь была слаба, много врачей погибло от эпидемии. При таких обстоятельствах русское правительство запросило Дерптский университет, нельзя ли послать на рижский фронт в качестве врачей студентов — добровольцев со старших курсов. «В порыве патриотизма и юношеского энтузиазма, —рассказывает Бэр, —двадцать пять молодых людей заявили о своем желании отправиться на фронт». В числе последних был и Бэр. «Я не счел возможным остаться позади, —поясняет он этот шаг, —надо было, как говорится, постоять за Родину».

Условия работы на фронте оказались очень тяжелыми. Бэр получил в заведывание лазарет, где было 150 больных, из которых большинство были сыпнотифозными. Лазарет помещался в сарае, где едва успели поставить печи. Обход больных начинался с раннего утра и длился до наступления полной темноты. Вскоре Бэр сам заболел сыпным тифом и в течение многих дней лежал без всякой медицинской помощи в маленьком домике на окраине города и едва не погиб. Однако молодой организм справился с болезнью, но прошло довольно продолжительное время, прежде чем Бэр снова мог пойти в лазарет. В половине января 1813 г., когда война на рижском фронте пришла к концу, Бэр вернулся в университет и приступил к учению. Этот эпизод из его жизни имеет немаловаж

* De morbis inter Esthonos endemicis. Dorpat, 1814.

ное значение для характеристики его личности в пору его возмужания. Мы видим патриотически настроенного юношу, который рискуя жизнью, идет на войну, чтобы, послужить своей великой родине. Это настроение выразилось и в написанном Бэром стихотворении, где он прославил подвиги русских войск по окончании войны с Наполеоном. Это стихотворение быіло положено на музыку и в 1814 г. распевалось студентами в виде кантаты на городской площади в Дерпте.

Окончив университет, Бэр не захотел сделаться практическим врачом и решил пополнить свое образование за границей, в Германии. Медицинские науки мало привлекали его* и хотя он не оставлял мысли о профессии врача, но его привлекала дорога ученого-биолога. Первоначальной целью своей поездки он избрал Венский университет, который славился в то время своими медицинскими силами. Однако Бэрѵ не понравилась немецкая медицина, и он критически отнесся К ее прославленным авторитетам. Читая его записки, где ов подробно рассказывает о своем пребывании в Вене, легко заметить, что дело было не столько в самой медицине, сколько в отношении к ней Бэра. У него был широкий обобщающий ум, стремящийся к рациональным выводам, к прочно построенным на фактической основе теориям. Между тем тогдашняя медицина ничем подобным не обладала. Лечили эмпирическими приемами, которые трудно было обосновать; истинных причин большинства болезней не знали, лечение было чисто симптоматическое, причем одни врачи травматизировали больных энергичными процедурами вроде обильных кровопусканий, другие, наоборот, почти вовсе не лечили больных, прописывая нейтральные средства и полагаясь на изречение «па-tura sanat», и т. д. Бэр еще в Дерпте усвоил недоверчивое отношение к медицине. В Вене это настроение постепенно усиливалось, и в конце концов Бэр решил отказаться от карьеры врача и заняться биологическими науками, из которых его более всего привлекала новая тогда дисциплина — сравни

тельная анатомия. Он оставил Вену и направился в г. Вюрцбург, чтобы воспользоваться руководством известного ученого Деллингера, который состоял там профессором сравнительной анатомии. Занятия у Дёллингера, которые продолжались около года, действительно сыграли роль поворотного пункта в жизни Бэра и направили его на тот путь, который впоследствии сделал его имя известным всему миру. Методика Деллингера состояла в том, что он давал занимающимся работать совершенно самостоятельно, последовательно вскрывая и препарируя различных животных и пользуясь при этом монографической литературой, причем сам профессор оставлял за собой лишь общее руководство. «Не прошло и двух недель занятий, —пишет Бзр в своей автобиографии, рассказывая о своем пребывании в Вюрцбурге, —как я почувствовал, что нахожусь на верном пути. . . Я купил себе не только сравнительную анатомию Кювье, но и все те монографии, которые мог найти в Вюрцбурге. Чем самостоятельнее я работал, тем понятнее и интереснее были для меня работы других о тех или иных формах тела животных. Мне было чрезвычайно приятно, что каждый вечер я мог сказать себе, что достиг уже какого-то успеха, а оглядываясь на более длительные периоды этого моего умственного роста, я ясно видел его значительность. Чувство самоудовлетворения,, которое я почти совсем утерял в Вене, снова поднялось во мне, что крайне благотворно подействовало на меня. Все мучительные мысли относительно моего будущего и относительно того, сумею ли я, занимаясь анатомией животных, достичь определенного положения в жизни, отошли теперь па задний план —не по легкомыслию, но совершенно сознательно. Прежде всего я хотел приобрести на основе личного опыта столько познаний в области сравнительной анатомии, чтобы я мог ориентироваться в этой науке и на основе полученных мною данных самому делать общие выводы».*

* Автобиография. 1865, стр. 231.

Таким образом Бэр нашел, наконец, то, к чему он стремился и что отвечало его умственному складу. Самостоятельно добывать факты и делать из этих фактов общие выводы — вот тот метод, который Бэр положил в основу своей научной работы и который привел его к таким блестящим результатам. Соединение опыта с умозрением, построение теории на данных точного эксперимента — вот что характерно для этого метода. У многих натуралистов того времени наблюдался разрыв между теоретической и экспериментальной работой. Например, Кювье и его ученики очень ценили опытные данные, но удовлетворялись регистрацией и систематизацией 'фактов, не желая итти дальше и боясь преждевременных обобщений или даже считая их делом несущественным. Приверженцы натурфилософии, наоборот, считали возможным обходиться без фактов в своих теоретических построениях или подгоняли факты под теории, построенные a priori. Бэр в своем научном творчестве сумел объединить обе стороны. Он был очень осторожен в своих теоретических обобщениях, может быть, дажо в иных случаях слишком осторожен, но на'факты он смотрел главным образом как на материал для обобщающих выводов. Вот почему для своей основной работы по развитию животных он взял подзаголовок: «Наблюдения и размышления». Это направление, основанное на синтезе умозрения и опыта, Бэр усвоил с самого начала своей научной работы и, повидимому, в немалой степени обязан этим Игнатию Деллингеру (1770—1841), выдающемуся анатому и физиологу своего времени, которого и надо считать первым настоящим учителем Бэра в области анатомии.

Когда работа в Вюрцбурге стала подходить к концу, вопрос о будущем встал перед Бэром во весь рост. Срок его заграничной поездки кончался, личных средств у него не было, надо было искать себе службу. В это время, в 1816 г., он получил от своего бывшего учителя профессора Бурдаха, который теперь заведывал кафедрой анатомии и физиологии в Кёнигсберге, предложение — занять место прозектора при кафедре. Бэр

обрадовался этому предложению, так как оно давало ему возможность работать на академическом поприще и заниматься наукой. Но, с другой стороны, ему не хотелось оставаться за границей, его тянуло вернуться на родину. «Если бы я получил ту же ’должность в Прибалтийском крае или в Петербурге, —пишет Бэр в своей автобиографии, —я не задумался бы ни на одну минуту». Но на родине не представилось ничего другого, кроме профессии практикующего врача, так как Бэр избрал себе такую научную специальность, спрос на которую был крайне ограничен. Повидимому, не оставалось ничего другого, как ехать в Кёнигсберг. Но Бэр еще долго колебался и не решался сразу принять предложение Бурдаха. В конце концов он дал условное согласие, выговорив себе право провести до поступления на работу одну зиму в Берлине, где ему хотеЬіось послушать местных профессоров для окончательного завершения своего естественно-научного образования. «Дав свое согласие на приезд в Кёнигсберг, — пишет Бэр по этому поводу, — я чувствовал, что всем существом, всеми нитями своего сердца я связан с родиной». Даже согласившись на эту поездку, Бэр ни минуты не считал, что уезжает из России надолго. «Едва ли уместно останавливаться на подробностях моего свидания с родными и прощания с ними, —пишет Бэр в своей автобиографии. —достаточна сказать, что по общему мнению моих родных мой переезд за границу был лишь переходной ступенью в моей жизни — мостиком для получения постоянной службы на родине». Отсюда видно, что переселение Бэра за границу было в значительной степени вынужденным и объясняется тем, что вследствие избранной им специальности для него ничего подходящего в тогдашней России не нашлось, и ему пришлось волей-неволей уехать на чужбину и пробыть там целый ряд лет.

Бэр приехал в Кёнигсберг в августе 1817 г. Первые два года он исполнял прозекторские обязанности, читал студентам-медикам анатомию человека и руководил их практическими занятиями на трупах. В 1819 г. он был назначен экстраорди

нарным профессором зоологии, а в 1822 г., тридцати лет-от роду, защитил диссертацию на тему об ископаемых млекопитающих и получил звание ординарного профессора. Наряду с педагогической деятельностью в университете, шла напряженнейшая научная работа Бэра, которая составляла главное содержание его жизни. В первые два года, занятый преподаванием анатомии, Бэр ничего не писал. Затем начал заниматься изучением строения млекопитающих, которых можно было получить в Восточной Пруссии, —ЛОСЯ, Тфленя, дельфина, зубра. Изучал также анатомию осетра. В начале 20-х годов Бэр усердно работал над червями-паразитами пресноводных моллюсков и некоторыми другими мелкими пресноводными организмами из стоячих вод окрестностей, города. Собранные вместе семь отдельных мемуаров на эту тему составили обширную работу, озаглавленную «Материалы к познанию низших животных».*

Годы 1820—1825 были для Бэра эпохой его многочисленных публичных выступлений с докладами в местных научно-просветительных обществах. Для своих докладов Бэр выбирал широкие общебиологические темы, например, о единстве органической и неорганической природы, о развитии жизни на земле, о происхождении и распространении человеческого рода, о родстве животных между собою я пр. Лишь один из этих докладов был напечатан — в 1834 г.; остальные же не-увидели света, остались в рукописном виде п хранятся в настоящее время в фондах Архива Академии Наук СССР. Содержание этих докладов, лишь недавно изученных, оказалось весьма важным, так как они рисуют биологические воззрения Бэра в его молодые годы в несколько ином свете, чем их принято излагать на основании его печатных работ. Бэр выступает в них с эволюционными взглядами очень смелого и широкого охвата. Лишь впоследствии, во вторую половину его

* Beitrage zur Kenntniss der niederen Thiere. G 6 таблицами рисунков. Напечатана в «Nova Acta» Acad. Leop. Garolinae, 1827, XIII,. pars II, стр. 523—762,

жизни, эти его воззрения изменились в смысле сужения масштаба эволюции, хотя сторонником трансформизма Бэр остался до конца жизни.

Важнейшими научными трудами первого периода жизни Бэра являются его эмбриологические исследования, которыми юн стал заниматься с начала 20-х годов и особенно интенсивно в 1825—1828 гг. Результатом этих исследований была опубликованная Бэром в 1827 г. на латинском языке монография об открытии им яйца млекопитающих.* В следующем году был напечатан первый том капитального труда Бэра «История развития животных», русский перевод которого теперь предлагается читателю. Б )р чрезвычайно увлекся эмбриологией и вел свои научные исследования с настойчивой и страстной энергией, напоминающей манеру работы Ивана Петровича Павлова. Безвыходно сидя целыми неделями и месяцами в своей лаборатории, Бэр подорвал свое здоровье, как он €ам рассказывает об этом в своей автобиографии.

«Я слишком много времени, —рассказывает Бэр, —проводил в сидячем наклонном положении — начиная е весны, когда только начал таять снег, и вплоть до самого разгара лета. Именно в этот период я и занимался исследованиями о развитии. Мое пищеварение стало страдать, тем более, что раньше я много времени проводил в природе, в особенности, приветствуя ее пробуждение — весну. Я очень страдал от отсутствия движения на свежем воздухе. Прежде я был неутомимым ходоком, а теперь превратился в какого-то рака-от-шольника, не покидающего однажды выбранной раковины. Я жил в здании зоологического музея и летом читал студентам лекции по зоологии, что было моим главным занятием. Преподавание анатомии занимало второстепенное место. Заседания в комиссиях или в других служебных органах в Кёнигсберге бывали редко. Таким образом и вышло, что я перестал выхо

* De ovi mammalium et hominis gcnosi. Lipsiae, 1827, 40 стр. (В видо письма к Поторбургской Академии Наук).

дить из дома, когда еще лежал снег, а когда, наконец, выбрался и дошел до находившегося в ста шагах поля, то увидал, что рожь уже налилась. Эго зрелище так привлекло меня, что я бросился на землю и стал укорять себя в с всем нелепом отшельническом образе жизни: „Законы развития природы так или иначе будут найдены, — говорил я, иронизируя сам лад собой, — но сделаешь ли ото ты или другой, случится ли ото теперь или в будущем году, — ото довольно безразлично. Очень глупо приносить в жертву радости жизни, которых ликто не сумеет тебе вернуть". Однако на следующий год повторилось то же самсе. Последствия такого образа жизни не проходили и уже давали себя чувствовать. . . Я не хотел подвергать себя регулярному врачебному лечению, так как врачи обычно начинали с того, что я не должен ток много сидеть на одном месте. В послеобеденные часы я часто должен был ложиться в постель, не будучи в состоянии заниматься умственной работой. Регулярный сон после обеда и устройство особого приспособления для писания сидя в качалке умеряли болезненные симптомы. . . Однако до основательного лечения с отказом от слишком продолжительного сидения па одном месте дело так и пе дошло. От этого меня удерживала вся сумма моих стремлений и интересов. Закономерности, наблюдаемые в ходе развития позвоночных животных, поощряли меня к дальнейшим исследованиям во всех направлениях и давали мне надежду изменить обычные взгляды».

Бэр имел все основания ожидать, что его исследования по эмбриологии, которые он вел с тактім увлечением, встретят всеобщее признание и принесут ему научную славу. Ііо этого как раз не случилось. Произошло даже нечто совершенно обратное. Бэр рассказывает в своей автобиографии, что открытие яйца млекопитающих доставило ему на первых порах только одни огорчения. Ученый мир Германии встретил ото открытие сперва полным молчаиием, а загем недоброжелательной и даже злостной критикой. В немецких журналах появились указания, что в открытии Бэра нет, якобы, ничего нового.

Особенно раздосадовало Бэра, что прусский министр просвещения Альтенштейн, который сам был натуралистом, иронически поздравил его с тем, что он «вторично» обнаружил в яичнике млекопитающих яйца. Появление «Истории развития животных» тоже не произвело того впечатления, на которое рассчитывал Бэр. Изложенные там воззрения, в особенности критическое отношение ко взглядам Мекке л я и др., не встретили сочувствия со стороны большинства немецких естествоиспытателей. Все это крайне повлияло на ученого, особенно в связи с описанным выше состоянием его здоровья. Под влиянием всего этого он даже дал себе слово совершенно оставить занятия эмбриологией и перестал следить за эмбриологической литературой. Это решение и было причиною того, что Бэр прекратил работу над вторым томом своего труда по истории развития животных, который вышел лишь спустя девять лет и притом в незаконченном виде.

Читая автобиографию Бэра, написанную много лет спустя после указанных событий, нельзя себе составить ясного представления, почему он еще до переезда в Петербург перестал заниматься своими эмбриологическими изысканиями. Однако нашлись его вполне откровенные признания по этому поводу, сделанные им в частной переписке и опубликованные лишь через несколько лет после его смерти, в 1880 г. Вот что писал Бэр 30 декабря 1845 г. Теодору Бишофу — крупному анатому и физиологу, который занимался эмбриологией. Поблагодарив Бишофа за признание его ученых заслуг в области эмбриологии, Бэр так объясняет прекращение им работы в этой области: <<Никто не мог разгадать причин моего долгого-долгого молчания, хотя у меня лежало неопубликованным еще многое, что потом было обнаружено другими, да, пожалуй, и теперь кое-что еще лежит у меня неизвестное в науке. . . Повидимому, единственной или по крайней мере важнейшей причиной этого является моя собственная чувствительность. Отдавая себе в этом отчет теперь, когда я уже научился смотреть на эмбриологию как

на чуждую для меня область, я должен признаться, что меня огорчило то ничтожное поощрение, которое я с самого начала получал в этой работе, но я был достаточно горд, чтобы смеяться над невйиманием и нападками. Я мог бы рассказать вам об этом много любопытного». Затем Бэр приводит несколько примеров отрицательного отношения к его открытиям и заканчивает письмо следующей характерной тирадой: «В связи с этим, приехав в Петербург, я решил самым радикальным образом вырвать из моего сердца всякое научное честолюбие, причем мое благоразумие зашло, быть может, даже слишком далеко. Вообще я не решаюсь сказать, правильно ли я поступил, дав такой обет, но могу утверждать, что ранил себя глубоко, пожалуй, даже слишком глубоко. Теперь мне кажется, что я потерял лучшую кровь моего сердца».

Перейдем теперь к важнейшему событию в жизни Бэра, а именно, к его возвращению в 1834 г. из Пруссии в Россию. Основной причиной этого было, несомненно, желание вернуться на родину. Припомним, что Бэр согласился работать на чужбине после долгого колебания и во время продолжительного пребывания в Кёнигсберге неоднократно делал попытки возвратиться в Россию. В 1819 г. он вступил в переговоры с Дерптским университетом и дал уже согласие на переезд гуда, но поставленные ему неприемлемые условия для научной работы заставили его отказаться. В 1826 г., когда освободилась кафедра зоологии в Виленском университете. Бэр поспешил послать туда свое заявление о желании занять эту кафедру, но, к сожалению, не получил никакого ответа. Наконец, в 1827 г. Бэр подал заявление о приеме его в состав Петербургской Академии Наук и посвятил ей свою работу об открытии им яйца млекопитающих. «Возможность переехать в Пе-тер бург, —пишет Бэр в своей автобиографии, —усилило мое патриотическое чувство». И хотя вопрос о возвращении в Россию затянулся на целые годы, но Бэр тем не менее не прекращал попыток разрешить его в желанном для него смысле.

Таким образом, патриотическое чувство влекло Бэра вернуться на родину. С другой стороны, его жизнь в Пруссии, несмотря на то, что он сделал там блестящую научную карьеру и очень скоро получил профессуру, оказалась вовсе не столь благоприятной. Мы уже указали выше, что научные достижения Бэра встретили отрицательное отношение со стороны немецких ученых, чти его крайне обидело и огорчило. Спустя тридцать лет, будучи уже прославленной знаменитостью, Бэр с горечью вспоминал об оказанном ему немецкой наукой приеме и писал в свсей автобиографии, что іерманские ученые должны были бы покраснеть от стыда по этому поводу. Прусское министерство просвещения стало тормозить экспериментальную научную работу Бэра. Бэр был человеком, бесконечно преданным науке, которую он ставил выше всего, и ради которой жертвовал своими личными и семейными интересами. Все эти огорчения, как он сам указывает в своей автобиографии, «заставили его вновь обратить взоры на восток». Попытки официальных лиц, а также друзой и знакомых удержать его в Кенигсберге оказались на этот раз тщетными, и 19 октября і£34 г. Бэр с женой и пятью детьми, из которых старшему было тринадцать лет, а младшему пять, выехал из Кёнигсберга на лошадях и пустился в тысячеверстный путь, Направляясь в Петербург.

С тех пор Б >р уже но покидал более своей великой родины. Свыше сорока лет он с достоинством носил звание русского академика, обогатив отечественную науку множеством ценных исследований. Из прожитых им восьмидесяти четырех лет он двадцать лет провел за рубежом и 64 года — в России, из них 33 года прожил в Петербурге.

По приезде в Россию Бзр перешел на иные темы научной работы. Если в Пруссии он был по преимуществу эмбриолосом, то с возвращением на родину он стал географом, антропологом, эчнографом, исследователем промысловых богатств России и т. д. Тематика его научной работы необыкновенно расширилась. Особенно его захватили научные экспедиции на

окраины России, которым он посвятил значительную часть своего времени во вторую половину жизни. Из усидчивого лабораторного работника он превратился в ученого-путеше-ствешшка широкого масштаба. Время же его пребывания в Петербурге было заполнено работами самого разнообразного порядка, связанными с званием ординарного академика, которое было присвоено ему еще в 1828 г. Между прочим, Бэр взял на себя обязанность по приведению в порядок иностранного отдела Академической библиотеки, к чому отнесся очень серьезно. Вскоре же но приезде в Петербург он стал читать публичные лекции для врачей и натуралистов, делал доклады в заседаниях академиков. Одна из его речей «Взгляд па развитие наук», произнесенная 29 декабря 1835 г. на открытом собрании Академий, была напечатана в <Журнале Министерства Народного Просвещения»(1836, май). Одновременно в академических изданиях стгли печататься ею зоологические работы, частью проделанные им еще в кёнигсбергский период: данные по анатомии дельфина, развитии бесхвостых амфибий, вопрос о выбрасывании китами столбов воды, заметки о зубре и пр. Вскоре была задумана и осуществлена нсездка на Новую Землю, которая открыла целую серию путешествий Бэра.

Б^р отправился на Север во главе небольшой экспедиции летом 1837 г. на двух небольших судах и пробыл на Новой Земле шесть недель. Экспедиция на Новую Землю при скудном оборудовании и краткости времени все же дала очень много в научном отношении благодаря вдумчивому научному руководств}/’ Бзра. Полярные исследователи позднейшего времени справедливо отмечают, что эта экспедиция составила эпоху в научном изучении нашего Севера. Новая Земля была исследована Біром в топографическом, метеорологическом, геологическом, ботаническом и зоологическом отношениях, причем Бэр по ограничился сбором коллекций, но сделал и общие биологические выводы важного значения относительно характера органической жизни па крайнем Севере. Чтобы

оценить тщательность научных сборов Бэра, достаточно указать, что он вывез с Новой Земли 135 видов растений, тогда как в настоящее время после целого ряда исследований ново-земельской флоры она содержит 160 видов, т. е. всего лишь на 25 видов более, чем собрал Бэр.*

В 1839 г. Бэр обследовал некоторые острова Финского залива, в 1840 г. побывал на Кольском полуострове.

В 1841 г. Бэр был приглашен в Медико-хирургическую академию в качестве профессора сравнительной анатомии и физиологии (1841—1852). Таким образом, он возобновил свою преподавательскую деятельность в высшей школе. Он организовал при Медико-хирургической академии, в сотрудничестве с Н. И’. Пироговым, анатомический институт и значительно способствовал улучшению преподавания анатомии в этом учебном заведении. «Работа в высшей медицинской школе, —пишет академик Е. Н. Павловский, —в условиях русской действительности николаевских времен являлась особым этапом деятельности Бэра. В этой деятельности он, прежде всего, стремился к организации наглядного преподавания, которое развивало бы самостоятельность и активность учащегося. Поучительно проследить все попытки его на пути осуществления наиболее доходчивых методов преподавания, которые в основе могут считаться современными даже нашей эпохе.

В Медико-хирургической академии Бэр ставил весьма актуальные вопросы: откуда и как получать молодых русских ученых и как Медико-хирургическая академия может сделаться „питомником будущих доцентов". Бэр пользовался авторитетом в Конференции Медико-хирургической академии, которая выбирала его в различные комиссии, выполнявшие важные поручения: по регламенту выбора профессоров, по оценке научных работ, по разработке проекта организации анатоми-

* Подробнее об этой поездке см.: М. М. Соловьев. Бэр на Новой Земле. Изд. АН СССР, 1934.

чесного института для практического изучения анатомии и мп. другие».*

В 1845 г. Бэр принял энергичное участие в основании Русского Географического общества, которое ему многим обязано и где он был членом Совета и председателем Этнографического отделения.

В 1845—1846 гг. Бэр получил заграничную командировку и ездил на Средиземное море с намерением возобновить свои работы по эмбриологии и собрать нужный для этого материал. Сперва эта надежда ему улыбнулась, но потом оказалось, что он уже не в состоянии отдаться этим занятиям всецело, и мысль о продолжении эмбриологических исследований была оставлена.

С начала 50-х годов Бэр стал заниматься антропологией; толчок в этом направлении дало заведывание Анатомическим музеем Академии Наук. Бэр интересовался преимущественно краниологией. Будучи новатором во всех тех областях, в которых он работал, Бэр и здесь пошел своим собственным путем и предложил свою классификацию черепа, основанную на точной системе измерений черепов в разпых направлениях. Краниологическая система Бэра сыграла большую роль в истории физической антропологии и послужила рациональной основой для позднейших краниологических систем.

Из трудов Бэра этнографическою содержания следует особо отметить его замечательную статью о новогвинейских народностях— папуасах и альфурах. В этой статье Бэр касается и общих вопросов биологии, между прочим, географических доказательств изменчивости видов и их эволюции. Именно эту статью и имел в виду Дарвин в приведенной выше ссылке, где он указывает, что Бэр был сторонником изменяемости видов. В заключительной части этой статьи Бэр подвергает разбору вопрос о единстве человеческого рода и решительно возражает так называемым полигенистам, т. е. ученым, которые

* Академик Е. Н. Павловский. Академик К. М. Бэр и Медико-хирургическая академия. М.—JI., 1948, стр. 7—8, 176.

26 к. м. Бэр

утверждают, что человечество состоит из отдельных человеческих видов. Бэр был моногенистом и настаивал на видовом единстве человечества. Расизм, который исповедуют в настоящее время представители буржуазной науки, пашел бы в Бэре жестокого противника. Вот что писал он, например, по этому поводу в 1859 г. в статье, помещенной в ученом журнале Академии Наук: «Мы позволим себе спросить, не привели ли поли-генистов к выводу о множественности человеческих видов побуждения совсем другого порядка, а именно, стремление считать, что негр, в особенности порабощенный, заведомо должен отличаться от европейца, невозможность признать негра принадлежащим к одному виду с европейцами из-за, якобы, безобразия негра, или, может быть, даже желание поставить его ь положение человека, лишепяого всяких прав и притязаний, присущих европейцу? Напрашивается предположение, не выставлено ли учение о якобы бесплодии смешанных браков и якобы физической и моральной несостоятельности человеческих гибридов с предвзятой целью — поддержать учение о множественности человеческих видов. . . Не представляется ли поэтому в высшей степени странным, что учение о вечной обособленности человеческих стволов настойчиво и упорно провозглашается как раз англо-американцами, язык которых своими совершенно сглаженными грамматическими формами свидетельствует о самом глубоком смешении народностей. Странно, что это учение идет от людей, которые и сами не знают, какой крови у них больше — британских ли аборигенов, кельтов или германцев. Естественно возникает мысль, что все это учение сочинено для того, чтобы оправдать себя в поступках, которые обычно вызывают угрызения совести. Англо-американцы с бесчеловечной жестокостью теснили туземцев и с бесчеловечным эгоизмом поработили негритянский ствол человечества, якобы худшего, чем поработители, сорта».

Трудно поверить, что эти горячие строки, столь нам близкие в настоящее время, писаны почти сто лет тому назад в ученом академическом журнале.

Во вторую половину своей жизни, начиная с 40-х годов, Бэр целый ряд лет посвятил исследованию производительных сил своей обширной родины, сосредоточив свое внимание преимущественно на области рыболовства. Высоко ставя науку как стремление к истинному познанию окружающего мира, Бэр не менее ценил ее практические стороны, стремясь уяснить себе, что может дать наука для практической жизни. Предпринимая ряд экспедиций на Чудское озеро (1851—1852), Балтийское море (1852). Каспийское (1853—1856) и Азовское моря (1861), Бэр поставил себе задачу: «приложріть биологические теории к потребностям общежития и общественным интересам».

Несомненно, Бэр считал свои исследования по рыболовству важнейшим из того, что он сделал во вторую половину своей жизни. Эти исследования, особенно труды каспийских экспедиций, современная наука справедливо считает классическими.

Действительно, небольшая по составу участников и скудно снаряженная экспедиция, в условиях трудного передвижения по тогдашней России, без железных дорог, выяснила экологические условия существования промысловых рыб в огромном бассейне, установила места их нереста, проследила странствования рыб, определила причины колебания численности определенных видов рыб и т. д.* О размахе работ каспийской экспедиции можно судить хотя бы по тому, что она не ограничилась ихтиологией, но собрала и определила значительный материал по низшим беспозвоночным, ракообразным, моллюскам, гадам, птицам и млекопитающим, как это, например, явствует из перечня коллекций, переданных Бэром в Зоологический музей Академии Наук. В печатном виде результаты работы экспедиций Бэра составили четыре тома «Исследований о состоянии рыболовства в России» (СПб., 1860—1861), причем второй том написан самим Бэром, а остальные — его сотрудниками. Кроме того*

* М. М. Соловьев. Бэр на Каспии. JI., 1941.

26*

Бэр написал ряд интересных очерков, названных им «Каспийские исследования», которые он печатал в «Бюллетене Академии Наук» и издал также в виде отдельного сборника. В этих работах Бэр выступил не только как зоолог, но и как географ в широком смысле этого слова.

В «Каспийских исследованиях» Бэр рассматривает общие естественно-научные вопросы, относящиеся к Каспию и его окрестностям. Дается, например, географическая картина Каспийского моря, выясняется его геологическое прошлое, его гидрохимический и температурный режим, влияние воды Каспия на его животный мир и пр. Здесь же Бэр рассматривает малоизвестный в то время режим р. Маныч, разбирает вопрос о прежнем течении р. Араке; здесь же он излагает и свой знаменитый закон об асимметрии речных долин («закон Бэра»). Бэр обратил внимание, что у рек, текущих по меридиану, правый берег всегда более крут, чем левый, и объяснил это явление тем, что под влиянием вращения Земли течение отклоняется к правому берегу, подмывая последний. Это обобщение получило в науке название «закона Бэра». Таково содержание первых восьми выпусков «Каспийских исследований». Бэр начал составлять и девятый выпуск, посвященный физико-географическому и биологическому описанию р. Волги. Но эта большая работа осталась незаконченной, и девятый выпуск не вышел в свет.

Общеизвестно, что, помимо своей научной ценности, исследования Бэра по рыболовству принесли и непосредственные практические плоды, о чем он частично упоминает в своей автобиографии. Сюда относится охрана рыбных богатств России путем соответствующего законодательства, введение в пищевое употребление огромного- запаса астраханской сельди, которая до того времени хищнически истреблялась для технических целей и т. д.

Занимаясь наукой, Бэр всегда думал о том, чтобы принести как можно больше пользы своей родной стране. Он повторял это неоднократно, и нет никакого сомне-

ния, что его обширная экспедиционная работа, охватившая и крайний север и крайний юг России, была продиктована этим желанием. При этом Бэр не отступал ни перед опасностями; ни перед лишениями. Из скромности он очень мало говорил об этом, но всякий, кто подробно ознакомится хотя бы с его путешествиями на Новую Землю, легко поймет, как часто дело шло там о жизни и смерти. «Я не останавливаюсь, — пишет Бэр в заключительной главе своих мемуаров, — на ряде других мелких происшествий, на том, как однажды я очутился в степи один при свирепом снежном буране, или как я лежал на берегу Карского моря без крова, без пищи, без возможности развести огонь вследствие снежной бури, и как был потом найден одним охотником на моржей из Кеми». И это Бэр называет «мелкими приключениями», причем даже не считает нужным сообщить какие-либо подробности этих случаев!

Подобными происшествиями богаты и его каспийские поездки. Например, задержавшись на станции Казбек Военно-грузинской дороги, он отваживается итти оттуда пешком во Владикавказ, притом под вечер, когда уже стемнело, будучи предупрежденным, что по дороге итти небезопасно* Заболев в Астрахани малярией и изнурившись настолько, что он едва мог двигаться по комнате, старик шестидесяти трех лет, только что оправившись, едет за сотню километров в Прикаспийские степи, чтобы изучить интересную р. Маныч, причем путешествует на калмыцких лошадях в очень трудных условйях.

Эти мирные подвиги, которых Бэр даже не вменял себе в особую заслугу, были сделаны для блага родной страны и so славу отечественной науки.

В 1860 г. Бэр принял деятельное участие в организации доныне существующего Русского энтомологического общества. Он был избран президентом этого общества и сделал на одном из заседаний интересный доклад: «Какой взгляд на живую природу наиболее правильный и как этот взгляд применить

к энтомологии?» («Записки Русского энтомологического общества», 1861, № і).

Частная жизнь Бэра за петербургский период известна гораздо менее, чем обстоятельства его научной и общественной деятельности. Переехав в Петербург, Бэр первое время жил один, оставив семью в Ревеле. Семья Бэра была много дет-» ной: у него было пять сыновей, и одна дочь.< Жена Бэра была, скромная женщина, занятая семейными заботами. Она умерла в 1864 г. Из пяти сыновей Бэра ко времени переезда его в Дерпт осталось в живых только трое. Некоторые из мальчиков были слабого здоровья. Особенно потрясла Бэра ранняя смерть его старшего сына, который учился на Естественном факуль^ тете Дерптского университета и проявлял блестящие дарования. Он умер от тифа, будучи еще студентом.

Семья Бэра жила в Петербурге очень скромно, так как жить в большом городе при таком количестве детей было трудно. Поэтому, вероятно, Бэр не отказывался давать уроки по естествознанию детям за приличное вознаграждение и читал жег лающим платные курсы но научным вопросам.

Знакомые и друзья Бэра в петербургскую эпоху его жизни принадлежали преимущественно к той академической среде, в которой он вращался. Это были зоологи А. Ф. Мидден-дорф, И. П. Кеппен, палеонтолог Э. И. Эйхвальд, геолог Г. П. Гельмерсен, моряки-путешественники И. Ф. Крузенштерн, В. П. Врангель, Ф. П. Литке и др. Из профессоров Медико-хирургической академии ему были близки известный хирург и педагог Н. И. Пирогов и талантливый химик-органик Н. Н. Зинин. В хороших отношениях был Бэр с врачом -писателем В. И. Далем, получившим известность как составитель «Толкового словаря .живого великорусского языка». Друзья периодически собирались у Бэра по пятницам. Эти «пятницы» были известны в ученом мире и попасть на них считалось честью. Такой чести удостоился, между прочим, молодой ботаник Лев Ценковский, впоследствии известный протисто-лог. В своих автобиографических заметках Ценковский рас

сказывает, какое огромное облагораживающее впечатление производили,на него эти вечера, проведенные в обществе Бэра и его гостей.

18 августа 1864 г. Академия Наук торжественно отпраздновала 50-летний юбилей ученой деятельности своего славного сочлена. Юбиляра приветствовали многочисленные депутации, было прочитано множество письменных приветствий. ГІо случаю этого торжества Академия выбила в честь Бэра юбилейную медаль с характерным профилем великого натуралиста и надписью по ободу медали «Orsus ab ovo hominem homini ostendit» («Начав с яйца, он показал человеку человека»). Эстляндские соотечественники Бэра роскошно издали его автобиографию, которая, правда, не поспела из-за цензурных проволочек к самому юбилею и вышла в 1865 г. За юбилеем последовал торжественный обед, на котором произносились речи на всех языках. Бэр по принятому обычаю отвечал остроумной речью, которая, по свидетельству очевидцев, вызвала бурю восторгов.

Академия Наук учредила премию имени Бэра за лучшее сочинение но биологическим наукам, причем эта премия должна была присуждаться каждые три года. Первыми учеными, получившими Бэровскую премию в 1867 г., были молодые натуралисты И. И. Мечников и А. О. Ковалевский, которые впоследствии сделались украшением русской науки. В своем мнении по поводу этих трудов Бэр особенно горячо выражает свою искреннюю радость — «чисто как патриот», по его собственному выражению, по поводу успехов русской национальной науки.

Правительство назначило Бэру пожизненную пенсию в 3000 рублей в год, что вполне устроило его материальное положение. После своего юбилея Бэр решил удалиться на покой в родной ему город Дерпт и летом 1867 г. переселился туда окончательно и перевез свои научные коллекции и свою библиотеку. В Дерпте Бэр прожил 12 лет и поддерживал знакомство главным образом с профессорами университета и мест

ными врачами, среди которых ему был близок доктор К. К. Зейдлиц, бывший профессор терапевтической клиники при Медико-хирургической академии в Петербурге. Он, как и Бэр, вышел в отставку и поселился в Дерите навсегда. Зейдлиц известен также тем, что был очень дружен с поэтом Жуковским, с которым постоянно переписывался.*

Несмотря на надвинувшуюся старость, Бэр не прекращал, однако, своих научных занятий. Конечно, экспериментальных работ он не мог производить, вследствие ослабления зрения, но занялся теоретическими вопросами биологии в связи с появлением теории Дарвина. По своим научным воззрениям Бэр был трансформистом, и Дарвин сам указал его в числе своих предшественников в историческом очерке, предпосланном «Происхождению видов». Однако Бэр принимал эволюцию, в особенности во второй половине своей жизни, в ограниченных пределах и не разделял воззрений Дарвина на руководящее значение борьбы за существование и переживания наиболее приспособленных. В качестве фактора изменчивости Бэр придавал большое значение влиянию на организмы условий существования. Будучи человеком вполне неверующим в церковном смысле, противником всякого фидеизма, Бэр критиковал Дарвина не с религиозных позиций, но рассматривал его теорию как ицтереснз^ю, но еще не вполне доказанную ічапотезу.

Дерптский досуг дал Бэру возможность заняться и другого рода изысканиями, не имеющими прямого отношения к естествознанию и скорее историко-филологического характера. Оп решил применить строгий метод естествоиспытателя в области исторических наук. Эти работы составили третью часть его, «Речей и статей» (СПб., 1873).

В одной статье Бэр, пользуясь данными, сообщенными Геродотом, прослеживает торговый путь через русскую рав-

* О К. К. Зейдлице, знаменитом терапевте своего времени, см. в книге академика Е. Н. Павловского «К. М. Бэр и Медико-хирурги ческая академия» (1948, стр. 90, 92).

нину за пять веков до нашей эры. Любопытна другая статья, которая, однако, подверглась, резкой критике филологов, — о местностях, где путешествовал Одиссей. Бэр доказываем что Одиссей странствовал не по Средиземному, но по Черному морю и отожествляет имеющиеся в «Одиссее» указания на раз* личные местности с черноморским побережьем.

В статье «Где следует искать Офир Соломона?» Бэр разбирает вопрос, где могла находиться эта библейская загадочная» страна, откуда корабль привез Соломону 420 талантов золота, и приходит к заключению, что Офир — эго полуостров Малакка.

В 1872 г. ученый мир Дерпта отпраздновал 80-й год рождения Бэра. К этому времени он стал уже настолько плохо видеть, что имел постоянного секретаря, который читал ему вслух и вел его корреспонденцию. В 1874 г. почитатели Бэра устроили небольшое торжество по случаю 60-летия его научной, деятельности, на котором он произнес довольно длинную благодарственную речь.

16 ноября 1876 г. Бэр тихо скончался после небольшой простуды, проболев всего несколько дней. 19 ноября состоялись торжественные похороны Бэра в Дерпте, на которых присутствовали почти все профессора и студенты Дерпт-ского университета и в которых приняла участие делегация академиков, специально прибывшая по этому случаю из Петербурга.

Мирная кончина Бэра была до некоторой степени омрачена статьями, появившимися вскоре после его смерти в русской и немецкой печати на тему о том, что Бэр, будучи безбожником в жизни, перед смертью, якобы, раскаялся и примирился с богом. Распространителем этого известия был дерптский пастор Энгельгардт, который без всякого приглашения со стороны близких больного побывал у Бэра за несколько часов до его кончины и пустил в ход этот рассказ, с радостью подхваченный церковниками. Однако тщательное исследование всех обстоятельств смерти Бэра, сделанное автором этой.

статьи, совершенно опровергло эту легенду, доказав ее полную несостоятельность.*

16    ноября 1886 г. в Дерпте был открыт памятник Бэру работы Опекушина. Бэр изображен сидящим с раскрытой книгой на коленях. Копия с этого памятника находится в вестибюле Зоологического музея Академии Наук СССР в Ленинграде. Другой вариант этого памятника, также очень удачный, поставлен в здании Библиотеки Академии Наук 'СССР в Ленинграде при входе во второй эіаж.

17    февраля 1892 г. исполнилось 100 лет со дня рождения Бэра. Однако тогдашний состав президиума Академии Наук почему-то не счел нужным отметить эту годовщину. Иначе отнеслась к памяти Бэра Академия Наук СССР, которая в 1928 г. ознаменовала столетие со дня избрания Бэра в число академиков торжественным заседанием под председательством президента А. П. Карпинского. Для чествования памяти Бэра была организована комиссия под председательством акад. В. И. Вернадского, которая устроила в стенах Библиотеки Академии Наук выставку, характеризующую жизнь и научную деятельность Бэра. Тогда же было сделано описание этой выставки, порученное М. М. Соловьеву, которое вышло оідельной книжкой.** Комиссия цо истории знаний Академии Наук СССР издала в 1927 і. под редакцией акад. В. И. Вернадского «Первый сборник памяти Бэра».

В последние годы в Советском Союзе деятельность Бэра и его прогрессивные идеи стали привлекать особый интерес и внимание. Был разобран и приведен в порядок долго лежавший под спудом огромный рукописный фонд Бэра, хранящийся в Архиве Академии Наук СССР, над чем особенно много потрудился покойный М. М. Соловьев. Он же напечатал две боль

* Б. Е. Райков. Последние дни Бэра. Тр. Инст. истор. есте-ствозн. Акад. Наук СССР, т. II, 1948.

** М. М. Соловьев. Путеводитель по выставке в память академика К. М. Бэра. Изд. АН СССР, JI., 1927, стр. 1—25, с изображением медали в честь Бэра.

ших содержательных работы, посвященных истории путешествий Бэра по России: «Бэр на Новой Земле» (1934) и «Бэр на Каспии» (1941). После Великой Отечественной войны рукописное наследство Бэра стал систематически изучать проф. Б. Е. Райков. В 1948 г. вышла в свет денная книга акад. Е. Н. Павловского «К. М. Бэр и Медико-хярургическая академия», основанная на тщательном изучении архивных документов. Прежний неверный взгляд на Бэра, как на человека, чуждого интересам нашей великой Родины, уступил место исторически правильной оценке Бэра как великого русского ученого и патриота.

2. Работы Бэра по эмбриологии и их значение в истории науки

Бэр начал заниматься эмбриологическими исследованиями вскоре же после своего вступления на академическое поприще. По его собственному рассказу первым толчком к занятиям эмбриологией для него послужила диссертация его земляка и университетского товарища Пандера о развитии куриного зародыша.

Бэр присутствовал при самом начале этой работы Пандера в Вюрцбурге, где последний ставил в 1816 г. свои наблюдения над насиженными яйцами. В 1818 г. Пандер прислал Бэру печатных! экземпляр своей диссертации на латинском языке. В работе были подробно описаны изменения, какие происходят в насиженном яйце в течение первых пяти дней, причем Пандер подтвердил в основном старые исследования Каспара Вольфа, сделанные последним еще в XVIII в., но оставшиеся малоизвестными ученому миру. Пандер сделал гораздо больше, чем Вольф, а именно, ему удалось вполне ясно проследить расслоение зародыша на отдельные слои, или «листки», по его выражению, которым он дал особые названия: серозный, сосудистый и слизистый листки.

Весьма любопытно, что когда Бэр стал читать диссертацию Пандера, то он на первых порах ничего в ней не понял. Обьяс-

няется это, во-первых, сложностью описываемых процессов, которые в словесной передаче усваиваются с трудом, а во-вго-рых, тем, что Бэр получил от автора латипский текст его диссертации без рисунков — в том виде, в каком она была представлена для получения докторской степени. Однако через некоторое время Пандер прислал ему немецкий текст своей работы с десятью отличными гравюрами на меди, которые и помогли Бэру лучше усвоить содержание этой работы.*

«Непонимание диссертации Пандера, —цишет Бэр в своих мемуарах, —наблюдалось но только у меня, но было, видимо, довольно общим явлением. Я позволю себе коснуться этого обстоятельства несколько подробнее, поскольку именно это непонимание дало мне, а также, вероятно, и другим, побудительный импульс к своим собственным специальным исследованиям в этом направлении». И Бэр приводит несколько характерных примеров такого непонимания, причем указывает, что правильно разобраться в описаниях Пандера не сумел даже Окен* который сам занимался эмбриологическими исследованиями .

В другом месте Бэр пишет: «Диссертация Пандера была мне, естественно, так же непонятна, как и другим. Поэтому я обратился в J 819 г. к собственным исследованиям и к работе Вольфа, которая при первом прочтении не дала мне никакого ясного представления об описанных процессах»,**

* Поясним, что диссертация Пандера вышла в 1817 г. в двух изданиях: на латинском языке под названием «Dissertatio inauguralis sistens historiam metamorphoseos, quam ovum incubatum quinque diebus subit». Wiceburgii, 1817, — и на немецком языке под названием «Beitrage zur Entwickelungsgeschichte des Hiihnchens im Eye». Wurzburg, 1817, 4°, 42 стр. Немецкое издание вышло на несколько месяцев позднее латинского и было разослано автором дополнительно.

** Речь идет о работе Вольфа, напечатанной в издании Петербургской Академии Наук: «Deformalione intestinarum etc.», т. XII, стр. 403— 507; т. XIII, стр. 478—500. В 1812 г. Меккель издал немецкий перевод «той работы.

Из этих автобиографических указаний Бэра с полной ясностью вытекает, что именно работа Пандера привела Бэра на тот путь эмбриологических исследований, который оказался столь плодотворным для него самого и столь важным для мировой науки. Поэтому Бэр имел все основания посвятить свой основной эмбриологический труд своему земляку и другу.

Таким образом можно считать установленным, что Бэр стал заниматься эмбриологическими исследованиями на третий год своей самостоятельной научной работы, в 1819 г. Начал он, как и Пандер, с изучения развития куриного зародыша — первоначально с целью уяснить и проверить данные Пандера я Вольфа. Для получения насиженных яиц Бэр, как и Пандер, пользовался сперва инкубатором, но затем разочаровался в этом приборе и стал прибегать к помощи живых наседок. Дело в том, что инкубаторы того времени были весьма песи-вѳршенны и но имели приспособления для механической регуляции температуры. Керосиновых горелок в то время не знали, и нагревание производилось масляными лампами простого устройства; поэтому прибор требовал постоянного надзора, и, например, Пандер нанимал для этой цели особого сторожа. Бэр, который пе располагал такими денежными средствами, как Пандер, и жил очень скромно, был вынужден следить за инкубатором самолично, что его крайне утомляло. В своей автобиографии он упоминает о «вредпом влиянии работы с инкубатором на здоровье, так как здесь ни одну ночь не удается спокойно спать». Эти обстоятельства заставили Бэра отказаться от инкубатора и пользоваться услугами наседок. Но для живых кур нужны были помещение, уход и т. д. Содержание кур в достаточном количестве было возможно лишь при наличии собственного домашнего хозяйства, которым^ Бэр обзавелся лишь в 1819 г. после своей женитьбы.

Работа с живыми курами имела тѵ невыгоду, что была возможна лишь в летнее время, так как зимой птицы не садятся на яйца; поэтому в зимнее время он занимался другими

работами, например, анатомией некоторых животных, которых можно было добыть в Пруссии.

Летом он вскрывал насиженные яйца, изучая развитие зародыша под лупой и микроскопом, искусно распластывая эмбриона в воде при помощи тонких игл. Зимой он занимался чтением старой эмбриологической литературы, с интересом изучая соответствующие места у Аристотеля, Гарвея, Мальпиги, Сваммердама, которого сіавил очень высоко, и Фабри-ция из Аквапенденте. который, наоборот, удивил его схоластичностью своих рассуждений, и т. д. Число вскрытых Бэром насиженных яиц достигло, по его подсчету, двух тысяч. Таким образом, за первые три-четыре года своей работы над развитием куриного зародыша Бэр накопил большой наблюдательный материал. Особенно подстрекнуло его открытие им ошибок в работе Пандера, которая вначале казалась безупречной. Пандер игнорировал образование первичной полоски, неверно объяснил закладку позвонков, ошибочно принял хорду за спинной мозг и т. д. Обобщающий ум Бэра не мог ограничиться простым описанием наблюдений, как это сделал Пандер, который намеренно воздержался от каких-либо теоретических выводов из своей работы. Бэр пытался осмыслить, виденное и усмотреть здесь некоторые общие закономерности. Относящиеся сюда свои рассуждения он и назвал «схолиями», и «королляриями» и выделил их в особую часть своего сочинения.

Таким образом, Бэр н.ачал с истории развития цыпленка, проследив с необычайной тщательностью все изменения от начала насиживания до вылупления. Этот материал и послужил для Бэра тем первоначальным фактическим фундаментом, на котором он стал строить свои теоретические выводы и обобщения. От зародыша цыпленка Бэр обратился к изучению эмбрионального развития других животных —амфибий, рептилий и млекопитающих. В своей автобиографии он таким образом рассказывает о дальнейшем ходе этих исследований: «Больше всего меня привлекала история развития млекопи

тающих как со стороны развития самого эмбриона, так и со стороны образования яйца, от которого начинается это развитие. Несмотря на то, что мне удалось получить лишь небольшое число эмбрионов на самых ранних* стадиях развития, я обнаружил у них столь значительное сходство с соответствующими стадиями развития цыпленка, что нельзя было сомневаться в наличии существенного сходства и в способах их развития. Что яйцевые оболочки и общая форма яиц млекопитающих* очень различны в разных семействах, это было уже давно известно. Но позднее ученые начали сводить эти различные формы к одной основной форме, в значительной мере совпадающей с оболочками более поздних эмбрионов курицы. Особенно остроумные сопоставления в этом отношении были сделаны Дютроше и Кювье. Это давало повод предполагать, что будут найдепы еще большие сходства, если у этих животных, так же как и у цыпленка, проследить все стадии развития в обратном порядке, вплоть до самого начала процесса, не ограничиваясь отдельными ступенями развития, какие попадаются случайно. Этот путь я и испробовал — сначала на собаках. При этом я все ближе подходил к первоначальной форме и находил эмбрионы все более простого вида. Я заметил большое сходство эмбриона собаки с эмбрионом курицы по форме головы и всего тела, по характеру кишечного канала, который был замкнут лишь на переднем и заднем концах, в большей же части своего протяжения щелевидно переходил в желточный мешок. На еще более ранней ступени развития весь будущий эмбрион лежал в распластанном виде поверх желтка».

Таким образом, изучая тщательйо процессы развития животных, Бэр установил поразительное сходство зародышей всех позвоночных на ранних стадиях развития, и в конце концов пришел к открытию эмбриональной формы, известной под именем бластулы, которую он характеризует

* Йод словом «яйцо» Бэр подразумевает здесь плод, т. е. эмбриона с его оболочками, так как яйцевая клетка не была еще известна.

как «общую основную форму, из которой развиваются все животные не только по идее, но исторически» (см. стр. 320).

Интересно, что Бэр сперва не спешил выступать со своими эмбриологическими работами перед ученым миром. «В течение долгого времени, —пишет он в своих воспоминаниях, — я и не думал о печатании моих работ, так как хотел придать им некоторую законченность, причем ставил себе широкие цели, даже слишком широкие, как я потом должен был убедиться».

Появление основного эмбриологического труда Бэра «История развития животных» было ускорено обращением к Бэру проф. Бурдаха, который задумал издать большой сводный курс физиологии в шести томах и предложил Бэру принять участие в написании эмбриологического отдела. Об этом Бэр рассказывает в предисловии к своей книге (стр. 13—14). Это дало Бэру новый толчок оформить свою работу для печати, однако сотрудничество с Бурдахом оказалось неудачным, и Бэр предпочел выпустить свою работу отдельной книгой, которая и появилась в 1828 г., составив первый том его классического труда (ср. прим. 13).

Материал, обнимающий этот том, Бэр в общем прорабатывал в течение восьми лет (1819—1827). Он посвящен развитию Пыпленка как основной формы, которую Бэр изучил особенно тщательно. Данные по истории развития других позвоночных вошли во второй том эмбриологического труда Бэра, за который он принялся тотчас же но сдаче в печать первого тома. Автор рассчитывал выпустить второй том вскоре же после первого. Этот том, действительно, начал печататься в августе 1829 г. в том же самом издательстве, что и первый том. Дело вначале пошло очень быстро, но затем замедлилось и постепенно растянулось на продолжительное время. Мы имеем свидетельство издателей, что ко второй половине 1834 г. было готово 38 печатных листов, т. е. почти весь объем второго тома. Тем не менее сочинение пролежало еще несколько лет

и вышло в свет только в 1837 г.* и то в неполном виде, без заключительной части.

Второй том отчасти повторяет содержание первого тома, но в другом плане (развитие куриного зародыша). Затем следуют главы, посвященные развитию рептилий, амфибий, млекопитающих и рыб. Второй том остался незаконченным, в нем отсутствует глава, посвященная развитию человеческого зародыша. Эта глава была найдена после смерти Бэра в 1876 г. в его бумагах и напечатана в 1888 г. отдельным изданием в виде дополнительной части ко второму тому.**

Причины такого замедления достоверно не известны. Вероятно, здесь имели место разные обстоятельства. С одной стороны, Бэр явно охладел к своим эмбриологическим работам, потому что они бы™ холодно и даже недружелюбно приняты в Германии, о чем мы говорили выше при изложении биографии Бэра. С другой стороны, возвращение в Россию раскрыло перед Бэром более широкие и всеобъемлющие перспективы полевой научно-исследовательской работы.

Как бы то ни было, но даже в том не вполне законченном виде, в каком труд Бэра сделался достоянием науки, он сыграл роль фундамента, на котором построено здание современной эмбриологии. Качественно новым этапом развития эмбриологии после эпохи Бэра явились работы И. И. Мечникова и А. О. Ковалевского, которые явились основоположниками эволюционной сравнительной эмбриологии беспозвоночных.

1. Переходя к оценке тех важнейших идей, которые Бэр развил в своем классическом труде, отметим прежде всего, что ему принадлежит заслуга установления в эмбриологии намеченного еще Пандером учения о зародышевых слоях или листках, которое входит как существенная часть в современную

* Ueber Entwickelungsgeschichte der Thiere. Beobachtung und Reflexion. Kflnigsberg, 1837, стр. 1—315.

** Ueber Entwickelungsgeschichte der Thiere. Beobachtung und Reflexion. Schlussheft. Herausgegeben von Prof. L. Stieda, Konigsberg, 1888.

эмбриологию. Бэр различил у эмбрионов два основных первичных слоя, гомологичных во всем животном мире, из которых в дальнейшем образуются все органы, причем Бэр детально проследил судьбу каждого листка.

Для ясного уразумения описаний Бэра необходимо более подробно остановиться на его учении о зародышевых листках. Верхний слой или верхний листок он называет а н и м а л ь-ным слоем, а нижний — пластическим, или в е-гетативным, слоем. Анимальный слой Бэра соответствует хотя и не вполне, серозному листку Пандера, и Бэр подразделяет jero в свою очередь на два слоя: кожный слой и мясной, или мускульный, слой. Вегетативный слой, по Бэру, также состоит из двух листков—сосудистого и слизистого, которые отвечают листкам Пандера под такими же названиями. Ясьее всего эта система изложена Бэром на стр. 78—79 нашего перевода. Позднее Ремак различил три слоя, из которых верхний, или чувствительный, отвечает кожному листку Бэра, средний, или двигательно-зачатковый, отвечает мускульному и сосудистому листкам Бэра и, наконец, нижний, или железисто-кишечный, отвечает слизистому листку Бэра и Пандера. Для наглядности эта довольно запутанная синонимика представлена нами ниже в виде схематической таблицы, где термины всех трех авторов сопоставлены.

По Бэру, кожный слой дает при дальнейшем развитии покровы, нервную систему и органы чувств; мускульный слой дает мышцы, кости и сосуды; сосудистый слой, или листок, дает мезентерии и сосуды и, наконец, слизистый листок образует кишечник. При дальнейшем развитии эти слои заворачиваются в трубки, которые являются, по Бэру, первичными, или фундаментальными, органами, из которых формируются затем окончательные органы. Таким образом, под фундаментальными органами Бэр понимает зачатки осевых органов (нервная трубка, хорда), а также кишечника и проч. В основе образования фундаментальных органов лежит перемещение основных слоев, которое приводит к образованию трубок.

Сами фундаментальные органы представляют собой такие трубки, которые после своего формирования претерпевают дальнейшую морфологическую и гистологическую дифферен-цировку. После образования фундаментальных органов зародыш в поперечном сечении напоминает, согласно Бэру, Цифру 8. При этом Бэром даются подробные и наглядные схемы, поясняющие пути перемещения отдельных частей зародыша, приводящие к формированию трубок и образованию амниона.

, Эти наблюдения и морфологические обобщения Бэра интересны прежде всего в том отношении, что ими устанавливаются основные способы формирования зачатков органов при эмбриогенезе, а именно —неравномерное разрастание листков, образование выпячиваний и складок и закономерные перемещения в пространстве эмбрионального материала. Эти морфологические обобщения Бэра явились большим успехом в развитии эмбриологии и, строго говоря, заложили основу современным представлениям о характере тех морфолргиче-скях изменений, которые осуществляются в эмбриогенезе*

Однако ряд конкретных представлений Бэра о морфологических изменениях на ранних стадиях эмбрионального развития не соответствует современным данным. Детальное выяснение путей перемещения эмбрионального клеточного материалу на ранних стадиях онтогенеза потребовало больших усилии эмбриологов не только XIX, но и XX вв. Лишь относительно недавно, после разработки метода витальной маркировки, в этом направлении удалось получить достаточно полные представления. На этом мы не будем останавливаться, так как ход эмбрионального развития цыпленка достаточно подробно описывается в имеющихся современных руководствах по эмбриологии.

Представления Бэра о механизме питания зародыша на ранних стадиях ошибочны (стр. 254—255). Согласно описанию Бэра, в центральной части желтка располагается питательное вещество, которое по каналу направляется вверх к зародышу, который и получает, таким образом, питание снизу. На самом деле в центральной части яйца птицы лежит так называемый «белый желток» (он отличается от «желтого желтка» несколько иным цветом, что зависит от размеров желточных пластинок). Он имеется также и под зародышем, причем оба эти скопления соединяются друг с другом. Это соединение Бэр и принимал за канал, по которому происходит передвижение питательного вещества. На самом деле никакого перемещения белого желтка к периферии не происходит, и питание зародыша осуществляется за счет подлежащих зародышевому диску участков желтка. Постепенно клеточный материал зародыша обрастает желток, который долгое время сохраняется в виде желточного мешка (ср. также прим. 24).

Подобного рода неточности и ошибки объясняются той примитивной техникой, которой пользовался Бэр при своих исследованиях. Но в целом его наблюдения над некоторыми сторонами развития поражают своей тонкостью и тщательностью. В частности, он, например, с удивительной точностью описывает развитие глаза из двух зачатков: с одной стороны..

из выроста передней части нервной трубки (глазная чаша), а с другой, — из эпителия головы (хрусталик) — в результате «метаморфоза кожи», по терминологии Бэра.

Сопоставляя взгляд Бэра на зародышевые листки с современным пониманием этого вопроса, можно видеть, что понятие о зародышевых листках со времен Бэра сильно изменилось и усложнилось. По словам проф. П. П. Иванова, новые данные привели к тому, что под понятием зародышевый листок надо разуметь не столько ту или иную форму его, которой Пандер и Бэр приписывали особое значение, но совершенно индивидуализированный и определенный комплекс тканей, отличающийся от тканей других листков гистологически.

Кожный слой Бэра отвечает, по современной терминологии, эктодерме, слизистый слой — энтодерме. Что же касается мезодермы, то в ее состав входят те образования, которые, по Бэру, принадлежат мускульному и сосудистому слоям, следовательно, относятся и к анимальной и к вегетативной частям Бэра. Таким образом, в состав мезодермы входят части разного происхождения, почему некоторые ученые высказывались впоследствии против существования мезодермы как самостоятельного слоя, равнозначного энтодерме и эктодерме.

Следует заметить, что, ввиду сложности вопроса и существующей в синонимике зародышевых листков исторически возникшей путаницы, не все позднейшие авторы правильно представляли себе, что именно Бэр понимал под зародышевыми листками. Так, например, Ю. А. Филипченко, комментируя свой перевод нескольких схолиев Бэра (1924), отожествлял анимальную часть с эктодермой, а пластическую часть — с энтодермой (стр. 127). Этого, безусловно, нельзя делать, так как эктодерме соответствует лишь верхний слой, или верхний листок бэровской анимальной части, а энтодерме соответствует не вся бэровская пластическая часть, а лишь самый нижний ее слой, который Бэр и Пандер называли слизистым листком. Подобные ошибки в понимании Бэра делали и другие исследователи, даже такой авторитетный ученый, как

Бишоф. Повидимому, правильнее всех понял Бэра талантливый ученик Иогеннеса Мюллера — Ремак (Untersuchungen xiber die Entwickelung der Wirbelthiere. Berlin, 1855), который, кроме двух основных листков — эктодермы и энтодермы, ввел понятие о среднем листке, соответствующем мезодерме, назвав этот листок «двигательно-зачатковым» (motorisch-germi-natives Blatt). Этот средний листок Ремака, повидимому, идентичен с мускульным и сосудистым листками Бэра (см. схему). Таким образом, едва ли правильно утверждать, что Бэр различал только два сосудистых листка: он, несомненно, видел и элементы третьего листка, т. е. мезодермы. «Лишь протиб желания, —пишет Бэр в своей автобиографии (1864), — с внутренним протестом я называл, согласно Пандеру, слой, лежащий между верхним и нижним слоями зародыша, сосудистым листком. Это наименование очень подходит к тому слою, который, примыкая к кишке, одевает кишечник и желточный мешок и является будущей брыжейкой. Но ведь из среднего слоя развивается и вся масса тела, почему этот слой можно было бы назвать мясным слоем (Fleischschickt)».

Надо заметить, что повод к этой путанице в понимании зародышевых листков подал отчасти и сам Бэр, потому что он в различным местах своего сочинения иногда несколько отступает от своей терминологии, притом выражаясь не всегда ясно, а в особенности потому, что между первым и вторым томами его труда, разделенными почти десятилетием, имеется некоторая неувязка. Бэр и сам говорит об этом, указывая в автобиографии, что его взгляды на развитие «потерпели некоторые изменения».

Бэр успел развить учение о зародышевых пластах лишь по отношению к эмбриологии позвоночных. Позднее Гекели пытался сравнивать кожный и кишечный слои медуз с зародышевыми листками позвоночных (1849). Однако последовательно применить учение о зародышевых листках к истории развития беспозвоночных удалось лишь позднее русским ученым — И. И. Мечникову и А. О. Ковалевскому,

Надо отметить, что и у Бэра имеются начальные попьітки йайтй зародышевые листки у бесйозвоночных. Попытки эти не йолучили у него дальнейшего развития.

Выяснив, таким образом, течение эмбриологических процессов, Бэр установил общее представление о характере онтогенеза. Он показал, что всякое новое образование возникает из более простой предшествующей основы, которая постепенно усложняется путем обособления более специальных частей. Отсюда и вытекает основное положение Бэра о том, что развитие идет от гомогенного общего к гетерогенному частному, или от менее дифференцированного и обособленного к более дифференцированному и обособленному.

2. Другое положение Бэра, которое легло в основу эмбриологии и носит название «закона развития Бэра», состоит в том, что зародыши никогда не проходят в своем развитии через форму другого взрослого организма, но сперва обнаруживают общие признаки того или иного типа, например, позвоночного, или червя, или моллюска, но какое это будет позвоночное или моллюск и т. д., —этого пока еще нельзя определить. Позднее наступают признаки класса, например, выясняется, что перед нами —птица, илй рыба, или млекопитающее. Еще позднее появляются признаки отряда, семейства и т. д. Например, становится ясно, что мы имеем дело с хищным животным или с копытным животным и т. д. Таким образом, сначала появляются общие признаки, а затем выделяются постепенно более частные признаки. Следовательно, согласно Бэру, эмбрионы высших животных не проходят в своем онтогенезе стадий, соответствующих взрослым формам ндже стоящих животных. Отсюда вытекает и утверждение Бэра о том, что эмбрионы одной формы можно сравнивать с эмбрионами другой формы, но отнюдь не со взрослыми животными. Подвергая решительной, глубокой и остроумной критике (§ 2) взгляды Меккеля, Окена, Ратке и других одинаково мыслящих авторов, Бэр справедливо указывает на связь их представлений

с широко распространенной в XVII и XVIII вв. идеей «лестницы существ», принимавшейся многими старыми естествоиспытателями. Таким образом, на первый взгляд может показаться, что Бэр совершенно отрицательно отнесся к утверждению той закономерной связи между онтогенезом и филогенезом, которая была впоследствии формулирована под именем биогенетического закона. Вопрос однако обстоит сложнее.

Как известно, оам Дарвин, а вслед за ним Ф. Мюллер и Э. Геккель, принимали, что в развитии зародышей повторяются (рекапитулируют) признаки предков. Эта закономерность была сформулирована Геккелем под именем биогенетического закона. Геккель выразил его в следующих словах: «Онтогения есть повторение филогении», или несколько подробней: «Ряд форм, которые проходит индивидуальный организм во время своего развития ог яйцеклетки до развитого состояния, есть короткое, сжатое повторение длинного ряда форм, который прошли животные предки того же организма или анцестральные формы его вида с древнейших времен так называемого органического творения до настоящего времени».*

Эта несколько громоздкая формулировка послужила основою для многочисленных исследований, которые развернулись вокруг проблемы соотношения онтогенеза и филогенеза. Во многих работах биогенетический закон нашел применение как метод филогенетического исследования. Изучение онтогенетических стадий развития различных организмоь широчайшим образом применили (и часто совсем некритически) для построения филогенетических схем, начало чему положил и сам Геккель. Однако в конце XIX и в начале XX вв. появился ряд исследований, которые подвергли биогенетический закон критике. В некоторых из этих работ полностью отрицается его значение. Было указано, что в эмбриональном развитии наблюдается множество вторичных приспособлений (ценогенезов, по терминологии Геккеля), совершенно затем

* Е. Haeckel. Generelle Morphologie der Organismen. 1866.

няющих первоначальный ход развития, что происходят смещения в развитии отдельных систем органов как во времени (гетерохронии), так и в пространстве (гетеротопии); многие стадии онтогенеза вторично выпадают, что приводит к сокращению пути эмбрионального развития. Все это, по мнению ряда крупных зоологов и эмбриологов, делает биогенетический закон практически неприменимым для выводов филогенетического характера.

Новым этапом в разрешении проблемы соотношения онтогенеза явились исследования выдающегося русского ученого-дарвиниста акад. А. Н. Северцова и его школы. Сѳверцов в своих исследованиях показал * большое значение работ Бэра и сделанных им обобщений о порядке появления признаков в онтоіенезе (Северцов называет это обобщение законом Бэра). Остановимся лишь на самых важных сторонах учения Северцова, имеющих отношение к оценке взглядов Бэра. Северцов установил, что эволюционные изменения в их соотношении к онтогенезу могут происходить разными путями. В одних случаях филогенетические изменения происходят путем надставки стадий в конце онтогенеза. Происходит как бы удлинение онтогенеза. Этот способ Северцов называет «анаболией». Наряду с этим, возможен и фактически имеет место и другой тип филогенетических изменений, коіда затрагиваются ранние стадии развития, и таким образом меняется весь ход онтогенеза с самых ранних стадий. Этот способ филогенетических изменений Северцов назвал «архаллаксисом». Кроме указанных выше двух способов, существуют и другие модусы филогенетических изменений, но на них мы не будем здесь останавливаться, отсылая читателя к указанной работе Северцова. В случае анаболии осуществляется рекапитуляция анцестральных признаков, таким образом» к анаболии приложима закономерность Мюллера—Геккеля. Но при этом способе эволюции справедливым оказывается и закон Бэра. Соотноше-

* А. Н. Северцов. Морфологические закономерности эволюции. 1939. (Вышло новое издание в 1949 г.).

ние между этими закономерностями лучше всего выразить словами акад. Севѳрцова: «Некоторые признаки резко изменяются в течение эволюции, и тогда онтогенез их удлиняется вследствие надставки конечных стадий; другие признаки в течение того же промежутка времени не изменяются совсем, и их онтогенетическое развитие не удлиняется; этим именно и обусловливается открытый К. Бэром закон онтогенетически раннего образования общих (древних, или филогенетически постоянных) признаков и онтогенетически позднего образования менее общих (филогенетически новых, или анаболпчески измененных) признаков. Мы видим, таким образом, что закон К. Бэра является необходимым следствием теории анаболии. Итак, результатом эволюции, происходящей путем надставки конечных стадий морфогенеза, является, с одной стороны, факт рекапитуляции исчезнувших анцестральных признаков (Ф. Мюллер), а с другой, —факт закономерной последовательности развития признаков взрослых животных (К. Бэр). Оба эти факта объясняются одной и той же теорией анаболии».*

В другом месте Северцов еще отчетливее подчеркивает соотношение законов Бэра и Мюллера—Геккеля следующими словами: «Закон К. Бэра показывает нам, в какой последовательности закладываются сохранившиеся по сию пору у взрослого животного признаки его предков; наоборот, закон рекапитуляции показывает нам, в какой последовательности закладываются анцестральные признаки, некогда существовавшие у взрослых предков данного животного и замещенные у него другими признаками».** В тех случаях, когда филогенетические изменения осуществляются по способу архаллаксиса, изменение онтогенеза происходит на ранних стадиях, и рекапитуляция не имеет места. Неприложимым, очевидно, в данном случае является и закон Бэра.

* А. Н. Северцов. Морфологические закономерности эволюции. 1939, стр. 503.

** А. Н. Северцов, ук. соч., стр. 499.

Работы акад. Северцова явились, таким образом, новым этапом в разрешении важнейшей проблемы органической эволюции: соотношения онтогенеза и филогенеза. Вместе с тем они позволяют оценить с дарвиновских позиций, какое большое значение для науки имели закономерности, установленные Бэром. Для эмбриологии — и именно для эволюционной эмбриологии — значение работ Бэра чрезвычайно велико.

3. В области сравнительной морфологии основной заслугой Бэра является установление им, независимо от Кювье, учения о типах животного царства, которое он в отличие от Кювье обосновал на эмбриологическом материале. По взгляду Бэра, тип животного вполне познается лишь на основании истории его развития. Бэр установил четыре тина животного мира: 1) тип лучистый, или периферический, 2) тип удлиненный, 3) тип массивный, 4) тип позвоночный. Само собою разумеется, что со времен Бэра теория типов успела во многом измениться, и они потеряли характер замкнутых групп. Но обоснование самого понятия о типе остается исторической заслугой' Бэра.

Учение о типах сыграло в развитии зоологии очень большую роль. Оно было разработано и обосновано, с одной стороны, Кювье, а с другой, — Бэром. Хотя хронологически формулировку понятия типа Кювье дал раньше, чем Бэр (в 1812 г. и более подробно в 1817 г.),* но знакомство с работами того и другого с очевидностью показывают, что к представлению о типе они пришли совершенно независимо друг от друга. Бэр утверждает даже, что он пришел к идее о типах до 1817 г., т. е. до появления классической работы Кювье.** Однако обоснование теории типов у Кювье и у Бэра существенно отличаются друг от друга, хотя и тот и другой устанавливают те же четыре типа.

Кювье, обосновывая разделение животного царства на четыре типа, исходит из сравнительно-анатомических данных,

* В классическом труде «Le regne animal distribue d’apres son organisation» etc. (vol. I. Paris, 1817, стр. 55—62).

** Ср. стр. И настоящей книги.

и особое значение приписывает строению нервной системы. Бэр обосновывает понятие типа общностью плана расположения органов взрослого животного, а также особенностями его эмбрионального развития. Привлечение эмбриологического критерия — характерная черта для характеристики понятия типа со стороны Бэра. В соответствии с четырьмя типами животного царства он устанавливает четыре основных плана эмбрионального развития (в четвертом короллярии к пятому схолию, стр. 364) и выдвигает следующее положение: «План развития есть не что иное, как становящийся тип, и тип есть результат плана развития. Именно поэтому тип можно познать в полноте только из его способа развития» (стр. 362). Таким путем Бэр вводит эмбриологический критерий при установлении основных категорий системы животного царства. Этот синтез эмбриологического и сравнительно-анатомического методов следует расценивать как крупнейший вклад в науку со стороны Бэра.

Самое понятие о типе в эпоху своего возникновения существенно отличалось от наших современных представлений. Кювье стоял на точке зрения неизменяемости видов и был представителем метафизического мировоззрения. Для него все систематические категории — от вида и до типа — представлялись неизменными и застывшими. Он решительно выступил против идеи эволюции органического мира и резко отрицательно относился к теории Ламарка (1809) — первой теории органической эволюции. Позиция Бэра в этих вопросах была существенно иной, чем позиция Кювье; Бэр допускал изменяемость видов: в молодости — в виде всеобщей органической эволюции от простейшего до человека, позднее— в более ограниченных пределах, внутри типа или класса.

На прогрессивное значение в истории науки взглядов Бэра на изменяемость видов указал еще Ф. Энгельс. Во «Введении» к «Диалектике природы» Энгельс писал: «Характерно, что почти одновременно с нападением Канта на учение о вечности солнечной системы К. Вольф произвел в 1759 г. первое

нападение на теорию постоянства видов, провозгласив учение об их развитии. Но то, что было у него только гениальным предвосхищением, то приняло болееконкретные формы у Окена, Ламарка, Бэра и было победоносно проведено в науке ровно сто летспустя, в 1859г., Дарвином».* В этих словах Энгельс указывает на прогрессивный характер и большое положительное значение работ двух русских академиков — К. Ф. Вольфа и К. М. Бэрч. Имя последнего Энгельс ставит наряду с именем Ламарка.

После появления теории Дарвина и ее утверждения в науке понятие типа не потеряло значения. Но в свете теории развития типы не представляются чем-то замкнутым и неизменным. Первоначальные представления о типе изменились в том отношении, что число типов в современной зоологии принимается значительно большее, чем четыре. Границы между типами оказались не столь резкими; были открыты некоторые организмы, занимающие в системе как бы промежуточное положение между типами (к числу их относятся, например, Соеіо-plana, Peripatus и некоторые другие).

4. В четвертом короллярии к пятому схолию Бэр выдвигает две большой принципиальной важности проблемы: об основных планах развития и о значении эмбриологии для построения системы животного царства. Рассмотрение первой из указанных проблем Бэр начинает с обсуждения различий в развитии между растениями и животными. Он совершенно правильно и очень четко и метко указывает на одно из основных морфологических различий: в то время как развитие растений состоит «в идущем вперед развертывании во вне», онтогенез животных сопровождается заворачиванием вовнутрь первых пластинок, их срастанием и образованием полостей. Но основное значение и интерес четвертого короллярия заключается в установлении основных планов развития животных, которых Бэр, в соответствии с числом типов, насчитывает

* К. Маркси Ф. Энгельс. Соч., т. XIV, стр. 483—484.

четыре. При этом основной принципиальной установкой Бэра является признание ведущего значения эмбриологического критерия в установлении типа: «План развития есть не что иное, как становящийся тип, и тип есть результат плана развития» (стр. 362).

Сравнительный анализ Бэра в указанном аспекте известного ему эмбриологического материала по развитию разных групп животного мира позволяет нам видеть в его лице предвозвестника того важного направления в эмбриологии, которое в дальнейшем тесно сочеталось с дарвинизмом. Мы имеем в виду сравнительную эмбриологию. Подлинными основателями сравнительной эмбриологии были крупнейшие русские биологи-дарвинисты второй половины XIX в. —Александр Ковалевский (1840—1901) и Илья Мечников (1845—1916).

Выводы Бэра в этой части представляют сейчас лишь большой исторический интерес, но во многом не соответствуют современным эмбриологическим фактам и представлениям. Нельзя забывать и того обстоятельства, что в период исследований Бэра в биологии еще не утвердилась клеточная теория, что также препятствовало широким сравнительным обобщениям. Наконец, установленные Кювье и Бэром четыре типа во многом еще не соответствовали естественной группировке.

Если обратиться к той характеристике четырех типов развития, которую дает Бэр (evolutio bigemina, или двусимметричное развитие позвоночных; evolutio gemma, или симметричное развитие членистых; evolutio radiata, или лучеобразное развитие радиальных, и evolutio contorta, или завитая форма развития моллюсков), то можно видеть, что более или менее полной является лишь характеристика развития позвоночных, которая основывается на углубленных исследованиях самого Бэра. В отношении evolutio gemina (animalia articulata) Бэр приводит ряд правильных наблюдений над изменением главным образом внешней формы зародыша (у водяного ослика Oniscus aquaticus L. — Asellus aquaticus) и отмечает как одно из основных отличий от evolutio bigemina позвоночных —

отсутствие образования на спинной стороне нервной трубки. Наименее полной является характеристика Бэром evolutio contorta и evolutio radiata. Здесь дается описание лишь некоторых внешних изменений зародыша и совсем не вскрываются происходящие при этом внутренние процессы. Нельзя не отметить, что Бэр, лично изучавший развитие улиток, очень точно подметил внешние изменения тела зародыша и дает подробное описание этого процесса. Отметим еще раз, что сравнительное изучение развития беспозвоночных было сильно затруднено и тем обстоятельством, что оставались неизвестными начальные стадии онтогенеза — процесс дробления.

Что касается второго положения, которое Бэр выдвигает в четвертом короллярии: об эмбриологии как основе системы животного мира, то оно явилось важным и прогрессивным явлением в истории зоологии. Позднее различные ученые отводили эмбриологии в построении системы животного мира различное место, наряду со сравнительно-морфологическим критерием. В середине и во второй половине XIX в. появилось несколько систем, построенных в основном или исключительно на эмбриологическом принципе, как это и предлагал Бэр. К числу этих «эмбриологических систем» относится система, предложенная в 1844 г. Келликером (КоHiker), а также более поздняя (1874) система Гекели (Нехіеу). Построение системы исключительно на эмбриологическом принципе было, несомненно, односторонним. Чисто эмбриологические системы не удержались в зоологии. Однако эмбриологический критерий при построении системы, наряду со сравнительно-анатомическим, палеонтологическим и другими, прочно вошел в современную науку. Такие подразделения в системе животных, как Diploblastica и Triploblastica (двуслойные и трехслойные), Protostomia и Deuterostomia (первичноротые и вторичноротые), основывающиеся на эмбриологическом принципе, являются неотъемлемой частью современной системы животного мира. В этом отношении очень велико значение работ Бэра,

впервые применившего эмбриологический критерий в систематике и обосновавшего его значение.

5. В историческом аспекте значительный интерес представляет вопрос об отношении Бэра к так называемым преформа-ции и эпигенезу — теориям, борьба между которыми составляет характерную черту в развитии эмбриологии в XVIII и первой половине XIX в. Преформисты отрицали у зародыша наличие развития и рассматривали эмбриогенез как процесс роста. Организация, характерная для данного вида, согласно воззрению преформистов, существует с самого начала. Во время эмбрионального развития ничего не образуется заново, а структуры лишь увеличиваются в размерах. Среди сторонников преформизма наметилось два течения. Большинство их утверждало, что зародыш «предсуществует* в яйце (овулисты); другие же считали, что миниатюрным зародышем является семенное тельце, внедряющееся в яйцо и растущее в нем (анималькулисты). Наиболее выдающимися представителями преформистов-овулистов были Сваммердам (1637— 1680), Мальпиги (1628—1694), Бонне (1720—1793), Галлер (1708—1777). К анималькулистам принадлежал знаменитый микроскопист Левенгук (1632—1723) и некоторые другие ученые. Сходную точку зрения поддерживал известный философ-идеалист Лейбниц (1632—1723). Преформизм в эмбриологии представляет собой выражение характерного для естествознания XVII—XVIII вв. метафизического мышления о неизменности природы и является течением реакционного характера. Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге» характеризует сущность метафизики: «Для метафизика вещи и их мысленные отображения, т. е. понятия, суть отдельные неизменные, застывшие, раз навсегда данные предметы, подлежащие исследованию один после другого и один независимо от другого».* Развитие реакционных преформистских взглядов привело к весьма странной точке зрения — «теории вложения». Отрицая развитие и допуская

* Ф. Энгельс. Анти-Дюринг. Огиз, 1948, стр. 21.

лишь рост зародыша, естественно ставили вопрос: откуда же берутся следующие друг за другом поколения? Многие преформисты решали эту проблему путем допущения, что следующие друг за другом поколения вложены одно в другое. Один из наиболее ярких представителей преформизма, Сваммердам, писал по этому поводу: «В природе нет зарождения, но только размножение, рост частей. Следовательно, первородный грех объясним, ибо все человечество было заключено в чреслах Адама и Евы. Когда иссякнет запас яиц, человеческий род прекратит свое существование);.*

Однако на заре эмбриологии получило начало и другое направление, известное под именем «эпигенеза». Одним из первых представителей его был великий физиолог XVII в., с именем которого связано открытие кровообращения, Вильям Гарвей (157S—1657). В книге «De Generatione animalium», опубликованной в 1651 г., излагаются многолетние наблюдения Гарвея над строением половых органов млекопитающих и птиц и над их эмбриональным развитием. Кроме богатейшего фактического материала, это замечательное сочинение содержит изложение теоретических взглядов Гарвея. В отличие от преформистов, Гарвей рассматривает онтогенез как подлинное развитие, новообразование частей зародыша в яйце. При этом Гарвей впервые рассматривает проблему не только морфологически, но и с физиологической точки зрения, обсуждая вопрос о путях питания развивающегося зародыша, об относительной роли в этом белка и желтка, о функции органов кровообращения у эмбриона и т. п. Гарвею принадлежит знаменитое изречение: «Gmne vivum ex ѳѵо» (все живое — из яйца).

Эпигенетические воззрения в области эмбриологии представляли собой, несомненно, прогрессивное течение, направленное против метафизического мировоззрения. Однако особенно

* Цитируется по книге: Джозеф Нидхем. История эмбриологии. Гос. Изд. иностр. литер., М., 1947, стр. 196.

28 к. м. Бэр

в лице своих ранних представителей эпигенез носил ясно выраженный виталистический (идеалистический) характер. Причиною эмбрионального развития, определявшей его направленность, считалось нематериальное начало —жизненная сила. Подобный идеалистический характер носили и взгляды Гарвея.

Вильям Гарвей был лишь предвестником эпигенеза. Подлинным основателем этого течения явился русский академик Каспар. Вольф (1733—1794), проработавший в стенах Российской Академии Наук 27 лет и умерший в Петербурге в 1794 г. Научное наследство Вольфа чрезвычайно велико и многообразно* Он был одним из крупнейших предшественников вели-крго Дарвина и стоял на позициях изменяемости видов. Особенно велико значение Вольфа как эмбриолога, нанесшего сильнейший удар преформизму и давшего классическое исследование по развитию цыпленка в яйце. Основною мыслью Вольфа является представление о том, что развитие совершается постепенно, от простого к сложному. Такое развитие Вольф называл эпигенезом. В отличие от работ других эпигенетиков и, в частности, Гарвея, Вольф пытался дать факторам эмбриогенеза естественно-научное объяснение, не удовлетворяясь ссылкою на нематериальные силы. В частности, он пишет о притягивающих и отталкивающих силах при онтогенезе как причинах изменений зародыша, не вкладывая, однако, в эти термины идеалистического представления о «жизненной силе». Но, разумеется, вопрос о факторах эмбриогенеза, представляющий одну из сложнейших проблем современной биологии, не мог быть разработан Вольфом сколько-нибудь полно*.

Бэру были хорошо известны сочинения Вольфа. Он не ограничился ознакомлением с его печатными работами, но изучал и богатое рукописное наследство Вольфа, оставшееся после его смерти. Едва ли можно сомневаться в том, что идеи Вольфа

* О работах К. Ф. Вольфа см. подробнее: Б. Е. Райков. Очерки по истории эволюционной идеи в России до Дарвина, т. 1. 1947, стр. 46—95.

и тиоии и илу чиии ддлгішьпиъіи л. т.

оказали влияние на Бэра. Внутренняя идейная связь этих двух русских академиков, крупнейших ученых, основателей эмбриологии, не подлежит сомнению. Было бы, однако, неправильным рассматривать Бэра как «чистого эпигенетика». Он относился отрицательно к представлению о новообразованиях ііри онтогенезе и считал этот взгляд ошибочным. В III схолии (см. стр. 229) Бэр пишет: «Не существует нигде новообразования, а лишь преобразование». Но «преобразование» Бэр понимал отнюдь не в духе преформизма, а рассматривал его как подлинное развитие, с глубокими качественными преобразованиями от более простого и недифференцированного к более сложному и дифференцированному. Таким образом, Бэр занял как бы среднее положение между преформизмом и эпигенезом, но он стоит гораздо ближе к эпигенезу, чем к преформизму. Его положение, что «все единичное вначале содержится в общем» (схол. III, стр. 229), ближе к истине, чем «чистый эпигенез». Развитие каждого яйца определяется историей организма, взаимодействующей с факторами внешней среды и включающей их в свое развитие; поэтому онтогенез, конечно, не является чистым «новообразованием».

Было бы ошибочно думать, что идеи преформизма и их метафизическая основа представляют собой только далекое историческое прошлое и не имеют отношения к биологии второй половины XIX в. и к современной науке. В иной форме представление о преформированности развития с его идеалистической, метафизической основой мы можем найти в гораздо более позднее время. Идейным продолжателем преформистов во второй половине XIX в. явился немецкий зоолог Август Вейсман (1834—1914). Согласно Вейсману, в половых клетках организмов (в хромозомах) имеется набор «детерминантов», полностью определяющих все свойства развивающейся особи. Каждому признаку соответствует свой «детерминант», передающийся через зародышевую плазму половых клеток из поколения в поколение. Очевидно, что в своей теоретической основе учение о «зародышевой плазме» Вейсмана мало чем отличается

от метафизической «теории вложения» преформистов XVII — XVIII вв. Дальнейшим развитием реакционного вейсманизма является современная формальная генетика, в которой представление о «гене» как о зачатке признака немногим отличается от детерминантов Вейсмана.

Мичуринское учение, получившее в нашей стране такое плодотворное развитие, ясно показало всю ложность этих представлений, не имеющих ничего общего с наукой.

6. Помимо общетеоретического значения эмбриологических изысканий Бэра, они представляют собой обширный арсенал весьма точно и тщательно проведенных фактических наблюдений, среди которых имеется ряд важных открытий. Так, Бэр нашел у зародышей позвоночных спинную струну, или хорду, которую Пандер ошибочно принял за спинной мозг. После того как Ратке описал жаберные щели у зародышей птиц, Бэр установил присутствие подобных же образований в других классах позвоночных. Крупнейшей заслугой Бэра является открытие им яйца млекопитающих. До Бэра за яйцо принимали весь граафов пузырек. Виднейший физиолог XVIII в. Галлер41 думал, что яйцо образуется из свернувшейся в матке густой слизистой жидкости. Некоторые исследователи хотя и видели яйца млекопитающих, но не сумели разобраться в виденном. Бэр вполне точно уяснил, что яйцо образуется в граафовом пузырьке, а затем проникает в полость матки, где прикрепляется и подвергается дальнейшему развитию. В своей автобиографии Бэр очень живописно описывает, как он пришел к своему блестящему открытию. Приведем этот рассказ в его собственном изложении.

«В 1826 году я неоднократно находил в рогах матки и даже в яйцеводах мелкие прозрачные яйца в 0.5—1.5 линии в поперечнике, какими их видели Прево и Дюма. Весной же 1827 года я наблюдал в яйцеводах яйца значительно меньших размеров, притом менее прозрачные и потому более заметные. Я не сомневался, что это тоже яйца, так как представилось вероятным, что желточная масса и у млекопитающих первоначально

бывает прозрачная. В апреле или в самом начале мая того же года я говорил Бурдаху, что теперь я не могу уже более сомневаться, что яйца млекопитающих выходят из яичника готовыми, и что мпе очень хотелось бы заполучить суку, которая спарйвалась несколько дней тому назад. Случайно в доме Бурдаха была такая собака, которая давно уже жила у него. Она была припесена в жертву науке. Когда я вскрыл ее, то нашел несколько лопнувших граафовых пузырьков и ни одного близкого к разрыву. Но когда я, удрученный тем, что моя надежда снова не оправдалась, рассматривал яичник, я заменил желтое пятнышко в одном пузырьке, затем в нескольких: других, даже у многих, но притом всегда лпшь одно пятнышко. „Странно, —подумал я. —чю бы это могло быть?". Я вскрыл пузырек л, осторожно извлекши пятнышко ножом, поместил его на Заполненное водой часовое стеклышко, чтобы рассмотреть под микроскопом. Но как только я взглянул в него, я отпрянул назад, словно пораженный молнией, так как я ясно увидел очень маленький, резко выраженный желточный шарик. Я должен был прийти в себя, прежде чем набрался зііужества снова заглянуть туда, так как я боялся, не обманул Лй меня какой-нибудь фантом. Кажется странным, что зрелище, которого ожидаешь и страстно желаешь, может испугать, когда оно появляется перед тобой. Во всяком случае здесь было и нечто неожиданное. Я не представлял себе, чтобы содержимое яйца млекопитающих было бы так похоже на желток птичьего яйца. Так как я применил простой микроскоп с тройной линзой, то увеличение было умеренное, и желтая окраска была заметной; при более же сильном увеличении и при освещении снизу опа кажемся черной. Что меня испугало, так это то, что я увидел перед собой резко очерченный, окруженный толстой оболочкой, правильной формы шарик, который отличался от птичьего желтка лишь наличием плотной, несколько отстоящей наружной оболочки. . . Итак, первичное яйцо собаки было найдено, — продолжает Бэр свой рассказ, — само собою разумеется, что я стал искать

яйцо и у других млекопитающих, а также у женщины. В этом случае яйцо оказалось более белого цвета, иногда с желтова? тым оттенком, но я лишь очень редко мог распознать его снаружи, без вскрытия граафовых пузырьков и без помощи мдкро-скопа. . . Таким образом, яйцо млекопитающих является по сути дела желточным шаром, как и птичье яйцо, но только гораздо меньшего размера».

Из приведенного нами сжатого очерка научной деятельности Бэра видно, какую выдающуюся творческую роль сыграл он в деле основания и развития современной эмбриологии. Как ученый он равно велик и в сфере точного наблюдения и описания, и в сфере построения теоретических основ науки. Подобное сочетание встречается редко и служит верным признаком гениальности.

Труды Бэра, как и сочинения других корифеев естественнонаучной мысли, не теряют своего образовательного и воспитательного значения, дая^е через большие промежутки времени, и должны изучаться, — конечно, в определенном историческом аспекте, — всеми лицами, серьезно интересующимися биологией.

Б. R. Райков.

ПРИМЕЧАНИЯ К ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ж

1 Труд Бэра посвящен русскому академику Христиану Ивановичу Пандеру (1794—1865), сверстнику Бэра и его товарищу по университету, известному эмбриологу, анатому и палеонтологу. Пандер родился в Риге, где окончил гимназию, в 1812 г. поступил в Дерпт-ский университет, где учился совместно с Бэром, а затем продолжал свое образование за границей. Находясь в Вюрцбурге, Пандер начал работать по эмбриологии курицы и закончил свой труд с блестящим успехом, явившись в эмбриологии продолжателем академика Вольфа. Работа эта вышла в 1817 г. на латинском и немецком языках. Затем Пандер объехал в течение десяти лет главные анатомические и зоологические музеи Европы, собрав обширный материал по сравнительной остеологии, плодом чего явилось сочинение в 14 выпусках с атласом под названием «Verglei-chende Osteologie» (1821—1831). В 1823 г. Пандер был избран академиком Петербургской Академии.Наук, где работал до 1827 г. Позднее Пандер занялся палеонтологией и сделал очень ценный вклад в эту науку, опубликовав ряд работ по изучению силурийских и девонских рыб. Бэр очень высоко ставил Пандера как ученого и человека и после его смерти писал: «Наука лишилась человека, который был ей предан искренно и так верно, как это весьма редко бывает».

Следует отметить, что современная эмбриология на первом этапе ее развития почти целиком создана трудами ученых, работавших в нашей стране, — петербургскими академиками Вольфом, Пандером и в особенности Бэром. В после-дарвиновский период наиболее крупную роль в развитии эмбриологии сыграли русские ученые А. О. Ковалевский и И. И. Мечников, чрезвычайно обогатившие эмбриологию беспозвоночных. А. О. Ковалевский, которого можно считать основателем сравнительной эмбриологии, своими блестящими исследованиями прославленной глубины и точности установил на основании эмбриологических данных единство происхождения всего животного мира и тем внес крупнейший;

вклад в развитие эволюционной теории. Проф. В. А. Догель с полным основанием предлагает назвать весь период развития эмбриологии с 1865 по 1890 гг. русским периодо м.* Эволюционная эмбриология последних десятилетий также в значительной мере обязана трудам наших ученых — А. Н. Северцова, Д. П. Филатова, П. П. Иванова и др.

2    Не называя имен, ‘Бэр говорит здесь о трех лицах, которые принимали участие в работе Пандера по развитию куриного зародыша: «поседевший в научных исследованиях ветеран» — это профессор Вюрцбургского университета Игнатий Дёллингер, под руководством и по инициативе которого Пандер провел свою работу, «несравненный художник» — это д’Альтон, который рисовал рисунки по препаратам Пандера и, наконец, «одушевленный любовью к знаниям юноша» — это, копечно, сам Пандер.

3    Дёллингер Игнатий-Иосиф (1770—1841) — профессор Вюрцбургского университета. Бэр занимался под руководством Дёллингера в Вюрцбурге в 1816—1817 гг.

4    Бэр здесь бегло упоминает об обстоятельствах, при которых Иан-дер начал свою работу по эмбриологии курицы, указывая на свою роль в этом деле. Поясним, что в 1816 г. Бэр встретился со своим земляком и товарищем по Дерптскому университету Пандером на студенческом съезде в Иене, и, разговорившись с ним о своих занятиях по сравнительной анатомии, горячо порекомендовал Пандеру ехать в Вюрцбург к профессору Дёллингеру, преподаванием которого Бэр был весьма доволен. Пандер последовал этому хорошему совету и взял предложенную Дёллинге-ром тему: «Изучить развитие куриного зародыша в течение первых пяти дней с начала насиживания». Бэр играл в этом деле роль посредника между Пандером и Дёллингером, так как последний затруднялся обратиться к Пандеру непосредственно в связи с тем, что эта работа требовала больших материальных затрат со стороны ученика. Бэр напоминает, что это дело сладилось во время пешеходной прогулки, которую Дёллингер предпринял летом 1817 г. со своими учениками, причем целью прогулки было посещение известного ученого ботаника Нееса фон-Эзенбека, жившего тогда в своей усадьбе в местечке Зиккерсгаузен, недалеко от Вюрцбурга. Бэр присутствовал и при начале работы Пандера и принимал в ней живое участие, но, видя, что дело затягивается и требует большой затраты времени, уехал из Вюрцбурга в Кёнигсберг, где получил должность прозектора при кафедре анатомии.

б Это важное указание Бэра говорит нам, что он начал свои работы по эмбриологии под влиянием интереса, пробужденного в нем исследова-

* В. А. Д оге ль, А. О. Ковалевский. Изд. Академии Наук СССР, 1945, стр. 136.

ниєм Пандера, причем вначале он просто хотел проверить его взгляды. Но затем, увлекшись этой областью, он посвятил ей более десяти лет и достиг выдающихся результатов. Напротив, Пандер после блестящего начала вскоре отошел от эмбриологии, занявшись сравнительной остеологией, а позднее — палеонтологией, где тоже создал себе большое научное имя.

6    Бэр говорит о печатной работе Пандера «Beitrage zur Entwickelungs-geschichte des Huhnchens im Eye» (Wurzburg, 1817), где Пандер изложил результаты своих исследований. «Не названный вначале по имени друг» — это сам Бэр.

7    Бэр подразумевает здесь мнение Пандера, что процесс образования эмбриона начинается появлением на поверхности зародышевого диска двух параллельных складок, которые Пандер назвал первичными складками. Это наблюдение Пандера оказалось неточным, что Бэр и отметил в соответствующем месте своего сочинения (см. стр. 40).

8    Рудольфи, Карл (Rudolfi) (1771—1832), врач, зоолог и физиолог. Был профессором анатомии в Берлине. Известен как сравнительный анатом и гельминтолог.

9    Бэр упоминает здесь о своей работе, посвященной классификации животных, которую он начал в 1820 г. печатать, будучи прозектором в Кёнигсберге. Однако он прервал печатание на четвертом листе — отчасти по материальным причинам, так как издавал работу за своей личный счет, отчасти же из опасения за высказанные там довольно смелые воззрения в эволюционном духе. Повидимому, он дарил отпечатанные листы своим знакомым, как, например, Пандеру, но листы эти, однако, не сохранились. В архиве Академии Наук СССР Б. Е. Райков обнаружил в 1938 г. рукопись первых глав этого сочинения, по которым можно судить о его содержании.

10    Темная полоска, о которой Бэр говорит, что он не сразу разобрался, что это такое, и первоначально принял ее, как и Пандер, за спинной мозг, — есть спинная струна, или хорда, просвечивающая по средней линии вдоль спинных складок или пластинок до их смыкания.

11    Отвлекающие моменты, о которых говорит Бэр, это прежде всего его интенсивная работа в 1821—1822 гг. по организации преподавания зоологии и зоологического музея, после того как Бэр был назначен профессором зоологии Кёнигсбергского университета на место своего предшественника — профессора Швейггера, трагически погибшего во время' путешествия. В своей автобиографии Бэр подробно описывает, как ему удалось создать за эти годы буквально на пустом месте отличный зоологический музей и какую борьбу ему пришлось вести, чтобы преодолеть различные препятствия, мешавшие этому делу.

12    Бурдах, Карл (1776—1847) — профессор анатомии и физиологии Кёнигсбергского университета, который пригласил сюда Бэра и был руководителем его первых шагов на академическом поприще, был учителем Бэра по дерптскому университету, где Бурдах был одно время профессором. Из слов Бэра видно, что кроме Пандера Бурдах был вторым лицом, давшим ему импульс для занятий эмбриологией. Сочинение, к участию в котором Бурдах пригласил молодого ученого, называлось «Die Physiologie als Erfahrungswissenschaft» и было рассчитано на шесть томов при участии ряда сотрудников. Бурдах действительно осуществил это предприятие, над которым работал 15 лет. Первый том «Физиологии» вышел в 1826 г., а последний — в 1840 г. Бэр принимал участие в редактировании первого тома, а во втором томе, который вышел в 1828 г., он поместил свои материалы о развитии лягушки и куриного зародыша. Бурдах играл весьма значительную роль в жизни Бэра. Отношениям с Бурдахом Бэр посвящает немало страниц своей автобиографии.

Бурдах был сыном врача, окончил в 1797 г. университет в Лейпциге. Первоначально он занимался историей медицины, читая в Лейпциге приват-доцентский курс. В 1811 г. он принял предложение поехать в Россию и занять в Дерпте кафедру анатомии и физиологии человека. В Дерпте он пробыл три года и уехал обратно в Германию в феврале 1814 г. на почве конфликта с профессорами Дерптского университета, с которыми не сошелся во взглядах. Бурдах был приверженцем натурфилософии и не удовлетворялся фактическими знаниями, стремясь всюду отыскивать общие закономерности. В натурфилософии он особенно ценил закон развития и закон полярного взаимодействия противоположностей. Из специальных работ Бурдаха надо отметить изучение форм капилляров, структуры частей головного и спинного мозга. В области физиологии известны его работы о сердечном толчке, о функции пятой и шестой пары головных нервов и проч. Именем Бурдаха названы пучки нервных волокон, проходящих в задних столбах спинного мозга (пучки Бурдаха).

13    Бэр рассказывает здесь историю своей размолвки с Бурдахом, в результате чего Бэр выпустил в 1828 г. свой труд по эмбриологии отдельной книгой, в то время как почти тот же текст был напечатан в качестве составной части «Физиологии» Бурдаха. Бэр сделал этот шаг без ведома Бурдаха, будучи недоволен его редакторской правкой, которая была недостаточно согласована с желаниями Бэра. Бурдах был очень обижен этим поступком Бэра, что повело к охлаждению дружественны* отношений между обоими учеными.

34 О терминологии Бэра см. примечание 20 на стр. 444 и стр. 418—422.

Окен, Лоренц (1779—1851) — зоолог, известный натурфилософ, профессор университета в Иене. Своеобразная фигура в естественно

научной жизни Европы в первой половине XIX в. Несмотря на .свои натурфилософские увлечения, Окен сделал ряд выдающихся открытий в области зоологии и ввел в научный обиход ряд плодотворных идей-Он был горячим сторонником трансформизма и считал процесс развития мировым законом. Энгельс говорит об Окене: «Окен — первый выдвинувший в Германии теорию развития».* В предисловии к «Диалектике природы» Энгельс ставит имя Окена рядом с именами Ламарка и Бэра.**

В 1818 г. Окен основал замечательную для своего времени газету «Isis», которую издавал почти четверть века. В этой газете наряду с естественно-научными статьями печатались статьи философского и общественного характера. Этот живой и остроумный орган был очень популярен в прогрессивных научных кругах, не раз подвергался гонениям и запрещениям со стороны цензуры за свободомыслие и даже стоил Окену его профессорской кафедры, с которой он был удален. Философские взгляды Окена изложены в его книге «Lehrbuch. der Naturphilosophie» (Иена, 1809— 1811). Его зоологическая система воспроизведена в обширном сочинении в 13 томах «Allgemeine Naturgeschichte fur alle Stande» (Штуттгардт, 1838—1845).

16    Бэр имеет в виду исследования Окена над развитием зародышей млекопитающих, сделанные им совместно с Кизером. (О k е n und К і’-s е г. Beitrage zur vergleichenden Zoologie, Anatomie und Psychologie. Bamberg und Wurzburg, 1806).

17    Здесь замечательно указание Бэра, что второй том его сочинения должен появиться через несколько недель после первого. Следовательно, второй том «Истории развития животных» в 1828 г. был уже готов. Однако он появился в печати только через девять лет, в 1837 г.

18    Пуркинье, Иоганн-Евангелиста (1787—1869) — известный физиолог, один из основоположников клеточного учения, по национальности чех. Учился в Пражском университете. В течение долгого времени был профессором физиологии и патологии в Бреславле, в 1849 г. переехал в Прагу, где основал при университете физиологический институт, которым руководил до самой смерти. Большую роль в науке сыграли эмбриологические работы Пуркинье, а также его исследования по физиологической оптике. Занимался, между прочим, вопросом о развитии птичьего яйца до начала насиживания. Результаты этих исследований, о которых упоминает Бэр, Пуркинье опубликовал затем в работе «Symbolae ad ovi avium historiam ante incubationem» (Lipsiae, 4°, 1830).

Вольф, Каспар-Фридрих (1733—1794) — знаменитый биолог, русский академик, создатель теории эпигенеза, один из основателей совре-

_с_

* К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIV, стр. 393.

** Там же, стр. 483—4£4.

менной эмбриологии, ранний эволюционист XVIII в. Бэр очень часто и с большим уважением упоминает его имя. Он считает, что Вольф во многом предвосхитил взгляды позднейших ученых, хотя и не был'понят своими современниками. Энгельс называет взгляды Вольфа «гениальным предвосхищением» и ставит его в ряду предшественников Дарвина.*

Вольф родился в Берлине, окончил университет в Галле в 1759 г. Написал на латинском языке диссертацию, которую назвал «Теория развития» (Theoria generationis, 1759). В этой классической работе он заложил основы эмбриологии и выступил против авторитета старых ученых, защищавших реакционную теорию преформизма в биологии, иначе — теорию предсуществования зародышей. ]По этой теории зародыши живых существ вполне сформированы, но настолько малы, что неразличимы даже воору женным глазом. При этих условиях весь процесс морфогенеза сводится к развертыванию и росту уже готовых существ. Вольф горячо опровергал этот взгляд и доказывал, что никаких преформированных органов у зародышей не имеется и всякое развитие совершается постепенно путем новообразований, т. е. путем закладывания новых частей. Такое развитие Вольф назвал эпигенезом. Свою теорию Вольф противопоставил взглядам ученых авторитетов своего времени. Это повредило ему в глазах реакционных немецких профессоров и навлекло на него преследования, в результате которых он покинул Германию и уехал в 1767 г. в Россию, где был избран академиком Петербургской Академии Наук. Здесь Вольф нашел спокойное пристанище, где работал в течение 27 лет, до самой смерти. В России Вольф опубликовал ряд ценных работ, в том числе свои наблюдения над развитием куриного зародыша, напечатанные в журнале Петербургской Академии Наук «Novi Commentarii» (т. XII, XIII). Бэр в 1847 г. охарактеризовал эту работу как «величайшее произведение, какое мы знаем в области наблюдательных наук». Кроме того, Вольф занимался изучением уродов академической коллекции (спиртовые препараты) и оставил большую работу на эту тему, где высказал много ценных мыслей по общим вопросам биологии (наследственность, изменчивость, происхождение высших форм от низших и проч.). Работа эта не была напечатана и хранится в рукописном виде в Архиве Академии Наук СССР. Первые подробные сведения о ее содержании были опубликованы в 1947 г. Б. Е. Райковым в сочинении «Очерки по истории эволюционной идеи в России до Дарвина» (т. I, стр. 46—94).

19а 1 гран(немецкий) равняется 6.4 грамма (по Толлю).

20 Бэр применяет в своем сочинении терминологию, которая отличается от ныне существующей. Прежде всего он ввел особое выражение

* К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIV, стр. 483—484.

«Кеіт» для обозначения совокупности частей формирующегося организма, причем этой совокупности противополагаются питательные материалы, т. е. желток и белок. Под термином «Кеіт» Бэр в большинстве случаев разумеет то, что мы в настоящее время называем «бластодермой». Остерегаясь модернизировать терминологию Бэра, мы всюду переводим слово «Кеіт» русским словом «зародыш». По этой же причине мы, во избежание путаницы, не называем эмбрион зародышем и переводим термин Бэра ч<ЕтЬгуо» буквально, т. е. словом «эмбрион».

Пандер в своей работе всюду называет бластодерму немецким словом «Hahnentritt», буквально — «петуший след». Это выражение соответствует русскому народному слову «насед». Надо заметить, что Бэр в данном сочинении употребляет этот термин только в одном месте и притом с ссылкой на Пандера (стр. 36), но в своей автобиографии (1865) часто прибегает к этому термину Пандера. Слова «бластодерма» Бэр нигде не употребляет, хотя этот термин существовал в его эпоху, например в «Физиологии» Бурдаха (1826, т. I, стр. 57) встречается слово «бластодерма» с пояснением — «membrana proligera seu germinativa». Другой синоним этого же понятия — discus proligerus seu stratum proligerum». Русская терминология очень неустойчива; например А. Ковальский (1866) передавал это понятие выражением «зародышевый диск» или «зародышевый слой», А* Масловский (1865) предпочитал выражение «зародышевый кружок»» и т. д.

Дальнейший процесс развития Бэр представлял себе так, что часть зародыша, выпячиваясь, превращается в эмбрион (Embryo), а та часть, которая не превратилась в эмбрион и обрастает желток в виде пленки, оставаясь связанной с эмбрионом, образует, по Бэру, зародышевую оболочку (Keimhaut). Таким образом, происходит разделение зародыша на эмбрион и зародышевую оболочку. То есть «зародышевая оболочка» Бэра на современном научном языке означает зачаток внезародышевой части брюшной стенки тела. Отметим, что зародышевые оболочки Amniota в современной терминологии (т. е. амнион и сероза) не имеют ничего общего с Keimhaut Бэра. Что Бэр именно так понимал дело, бесспорно явствует из его собственных слов.

Надо заметить, что у Бэра видно некоторое колебание в выборе терминов. Так, например, он отказывается пользоваться термином Пандера «зародышевый листок» (Keimblatt) для обозначения всей толщи зародышевого диска, основательно замечая, что это выражение легко смешать с выражениями «слизистый листок» (Schleimblatt), «сосудистый листок» (Gafassblatt) и «серозный листок» (seroses Blatt), которые ввел Пандер» По этой же причине Бэр остановился на термине «зародышевая оболочка» (Keimhaut), хотя он в начале работы (при описании изменений первого дня) наряду с этим термином употребляет в том же значении и выражение

Пандера «зародышевый листок» (Keimblatt) и «зародышевый слой» (Кеіш-sshicht) (стр. 9, 10 оригинала). Выражение «зародышевая оболочка» появляется у Бэра, начиная с 11-й страницы оригинала, как бы после некоторых колебаний, а затем он окончательно останавливается на этом выражении и в дальнейшем только его и употребляет.

Таким образом, Бэр как бы прокладывает дорогу к употреблению выражения «зародышевый листок» (Keimblatt) в том смысле, в каком это выражение стало употребляться лишь позднее, т. е. в том самом смысле, какой принят для этого термина в наше время.

Заметим, что Пандер также применял выражение Keimhaut (зародышевая оболочка), но в несколько ином смысле, чем Бэр, а именно, он называет так всю бластодерму, в то время как Бэр называет бластодерму зародышем (Кеіш), а под зародышевой оболочкой разумеет лишь ту часть, которая остается после образования эмбриона на поверхности желточного шара. Насед (Hahnentritt), по Пандеру, состоит из зародышевой оболочки (Keimhaut), лежащей сверху, и из белого бугорка под этой оболочкой, который Пандер называет «ядром наседа» (der Kern des Hahnentritts). Пандер пишет, что через восемь часов после начала насиживания зародышевая оболочка оттесняется кверху жидкостью, которая образовалась в полости под нею, т. е. между нею и ядром наседа.

21 Пандер так описывает появление этих листков в своей работе *Beitrage zur Entwickelungsgeschichte des Hunchens» (стр. 5): «Около 12Lro часа зародышевая оболочка состоит из двух совершенно различных слоев — внутреннего, более толстого, зернистого, непрозрачного, и на-ружного — более тонкого, гладкого, прозрачного, причем последний вследствие его положения и развития мы называем серозным листком (das serose Blatt), а первый — слизистым листком (das Schleimblatt)». Бэр заимствовал эти названия у Пандера.

21    а 1 линия равняется 2.54 мм.

22    Бэр называет «плодовым полем» (Fruchthof) центральную более прозрачную часть бластодермы, т. е. ту часть, которая в современных учебниках называется «светлым полем» (area pellucida). Термин «плодовое поле» предложен Пандером (op. cit., стр. 7); Бэр его заимствовал у Пандера.

23    Талоны (Halonen) — термин, заимствованный Бэром у Пандера. Так Пандер называет концентрические круги, которые окружают бластодерму. Пандер насчитывал их от трех (через 12 часов насиживания) до 4—5 (через 18 часов). «Эти круги, — пишет Пандер, — которые замечаются уже при первом взгляде на желток по причине их более светлой окраски, возникают благодаря изменению или разжижению желтка под зародышевой оболочкой и очень часто варьируют в своем числе, форме и ясности границ». В настоящее время термин «галоны»

нѳ употребляется и соответствующие образования описывают просто как беловатые концентрические кольца вокруг наружного края бластодермы.

24    Бэр ошибочно считал белый желток за полое образование, где скопляется жидкость, при посредстве которой происходит питание эмбриона через канал, идущий от центра желтка к периферии. Старые эмбрио-люги называли эту воображаемую полость «latebra» (норка). Пуркинье думал, что латебра наполнена серозной жидкостью, которая, будучи удельно тяжелее вещества желтка, удерживает зародышевый диск в определенном положении наподобие якоря. Бугорок зародышевого слоя (der Hiigel der Keimschicht), о котором упоминает Бэр и который ошибочно принимали за ядро (оптический обман) и назвали Пандеровым ядром (nucleolus Panderi seu n. blastodermatis), представляет собою нижний слой разрастающихся клеток. Наполненная жидкостью полость, которая, по Бэру, находится под диском зародыша, между зародышем и желтком, по современной терминологии называется подзародышевой полостью или полостью дробления.

25    Бэр употребляет следующие термины для обозначения частей зародышевого диска: «плодовое поле» (Fruchthof) — в современной эмбриологической литературе его называют «светлым полем» (area pellucida); «сосудистое поле» (Gefasshof) — area vasculosa; «желточное поле» (Dot-terhof) — теперь называют «темным полем» (area ораса).

26    Название «сосудистый листок» или «сосудистая оболочка» (Gefass-haut) дано Пандером. Бэр удержал это название. Ср. описание Пандера (op. cit., стр. 11): «Между обеими листками зародышевой оболочки возникает третий — средний, в котором образуются сосуды и который мы поэтому называем сосудистой оболочкой».

27    Название «первичная полоска» дано Бэром, который и описал впервые это образование. Пандер не заметил его или не придал ему значения. Он считал началом организации появление первичных складок. Вот как описывает Пандер этот момент развития: «Как скоро прозрачное поле постепенно примет грушеообразную форму, в нем показываются две нежные параллельные вытянутые по длине полоски, образованные как складки зародышевой оболочки. Мы дали им название первичных складок, как первого зачатка тела будущего эмбриона».

2& Образование, которое Пандер называл «первичными складками», Бэр назвал «спинными пластинками»,—название, по мнению самого Бэра, не очень удачное. В своей автобиографии Бэр пишет, что предпочел бы другое название. В настоящее время эти образования называют «нервными валиками» или «нервными складками», так как, смыкаясь, они образуют нервную трубку.

29 Здесь Бэр впервые указывает на образование хорды, которую он назвал «спинной струной». При этом оп отмечает ошибку Пандера,

который принял хорду за спинной мозг. Действительно, Пандер пишет (op. cit., стр. 9): «Между обеими складками по их длине образуется нежная круглая или ланцетовидно-расширенная полоска — зачаток спинного мозга...» и дальше: «Обе первичные складки, которые идут параллельно друг другу по верхней поверхности зародышевой оболочки, смыкаются, образуя свод над лежащим между ними спинным мозгом и служа для последнего защитным футляром». Между тем до образования нервной трубки спинного мозга еще не существует. В своей автобиографии (в примечании, посвященном библиографии его работы «История развития животных») Бэр пишет, между прочим, следующее: «Впоследствии мне не нравилось выражение „спинная струна" — chorda dorsalis, потому что я всегда считал это образование за среднюю ось, и то, что образуется выше, — относил к спинной стороне, а то, что лежит ниже, — к брюшной стороне. Я предпочел бы называть это образование позвоночной струной — „chorda vertebralis"».

30 Бэр лишь попутно и притом очень кратко упоминает о своей методике исследования зародышей. Однако эта методика представляет большой интерес. Бэр, несомненно, владел очень тонкими приемами исследования. Не ограничиваясь простым наблюдением объектов, он анатомировал их под водой при помощи тонких игл, смотря в это время на объект в лупу. В этих микро-анатомических манипуляциях он достиг большого совершенства, например он вытягивал у трехдневного зародыша цыпленка хорду из окружающей трубки и даже определил прочность этой трубки. Ему удавалось (стр. 53) при помощи игл отслаивать на второй день развития срастающиеся края нервных складок на спинной стороне зародыша и т. д. Кроме того, как видно из различных мест сочинения Бэра, он экспериментировал с зародышами, погружая их то в теплую, то в холодную воду (стр. 48—49), обрабатывая кислотой (стр. 56), и т.д. Несомненно также, что Бэр обладал особенными приемами вскрытия насиженных яиц, не известными в его время. Бэр рассказывает об этом довольно подробно в своей автобиографии (гл. 8). Его учитель Дёллингер был замечательным препаратором, он умел, например, делать тончайшие инъекции сосудов окрашенными массами, и т. п. Своему искусству Дёллингер научился у знаменитого анатома и физиолога, чешского ученого Георга Прохаски, у которого работал в Вене в 90-х годах XVIII в. Эти знания Дёллингер, несомненно, передавал своим ученикам, в особенности искусство анатомировать мелких животных тончайшими инструментами. До какого совершенства доходили в этом отношении старинные ученые, показывают рисунки Сваммердама и др. Таким образом, через посредство Дёллингера Бэр в той или иной мере унаследовал эту старинную тонкую технику, развитие которой в XVII и XVIII вв. объясняется несовершенством оптических инструментов и отсутствием тех возмож

ностей, которые дает нам современная микротехника. Надо кроме того заметить, что Бэр обладал исключительно острым зрением по отношению к мелким предметам. Он был несколько близорук и поэтому мог обходиться во многих случаях без лупы. В своей автобиографии он рассказывает, что ему в молодости редко случалось встречать людей, которые бы лучше, чем он, разбирались в мелких объектах. Однако под старость его, левый глаз перестал хорошо видеть. «Он отработал свой век», —- шутливо замечает Бэр по этому поводу (Автобиография, гл. 12).

31    См. примечание 20 на стр. 444—446.

32    См. примечание 30 на стр. 448.

33    См. стр. 418—419.

3* См. примечание 30 на стр. 448.

35    Kopfkappe — мы переводим выражением «головная шапочка», как более близким к оригиналу. Иногда это образование называют также «головной сумкой» или «головным футляром». Харьковский профессор А. Масловский в 60-х годах в своем курсе эмбриологии переводил это выражение: «головной капюшон».

36    Меккель, Иоганн-Фридрих (1781—1833) — анатом и зоолог. Учился в Гёттингене, Вюрцбурге, Вене. Получил докторскую степень в 1802 г., с 1806 г. — профессор анатомии и хирургии в Галле, вместо известпого анатома Лодера, который был приглашен в Московский университет и уехал в Россию. Меккель много работал в области сравнительной анатомии и заслужил славу «немецкого Кювье». Известность получила в Европе работа Меккеля «System d. vergleichenden Anatomie» в 7 томах (Галле, І82ІГ—1833). Пользовались распространением ёго большие руководства по нормальной анатомии человека в четырех частях (1815— 1820) и патологической анатомии в трех частях (1812—1818). Меккель был сторонником теории параллелизма и защищал те соображения, которые впоследствии легли в основу биогенетического закона. Бэр был не согласен с Меккелем и справедливо оспаривал его взгляды.

37    Указание, характерное для. Бэра как для эволюциониста. Хотя Бэр относился отрицательно к неудачным попыткам своего времени примитивь но связать позвоночных с моллюсками через головоногих, или с членистоногими, рассматривая последних как организмы, «перевернутые на спину», однако истинные гомологии Бэр подчеркивает, как, например, метамерию» свойственную эмбрионам позвоночных на ранних стадиях развития.

зв См. стр. 418-422.

39    Бэр обычно употребляет выражение «Harnsack», которое мы перег водим «мочевой мешок», но в редких случаях он ставит в скобках слойѳ «allantois», как в данном случае.

40    Ратке, Мартин-Генрих (1793—4860) — зоолог и эмбриолог, преемник Бэра по кафедре зоологии и анатомии в Кёнигсбергском университете.

29 к. м. Бэр

Бэр был очень высокого мнения о Ратке и часто упоминает его имя. Ратке-окончил медицинский факультет в Берлине и занимался сперва врачебной практикой и преподаванием физики в средней школе. Одновременно-он занимался научными исследованиями в области анатомии и эмбриологии животных. В 1829 г. получил место профессора физиологии в Дерпт-ском университете. Живя в России, Ратке ездил на юг для изучения фауны Черного моря. Это был очень деятельный и одаренный ученый, автор многочисленных работ по преимуществу эмбриологического содержания. Он известен открытием жаберных щелей у зародышей млекопитающих (1832). Изучал развитие акуловых рыб, крокодилов, змей, черепах, хвостатых амфибий и проч. По своим взглядам Ратке может быть, отнесен к числу ранних биологов-эволюционистов.

41    Галлер, Альбрехт (1708—1777) — швейцарский врач и натуралист,, виднейший физиолог XVIII в. Галлер издал несколько сводок, где в полноте объединены научные результаты физиологических и анатомических работ того времени. В 1759—1766 гг. он напечатал в Берне «Elomenta physiologiae corporis humani» — в восьми больших томах. Позднее напечатал подобную же сводку по анатомии — «Bibliolheka anatomica» (1774—1778) и др. Галлер занимался также эмбриологическими исследованиями, причем придерживался, как и Бонне, теории преформации. В 1757—1758 гг. издал свои исследования о развитии куриного зародыша .

ПРИМЕЧАНИЯ КО ВТОРОЙ ЧАСТИ

42    В схолии I Бэр высказывается против учения о преформации и приближается к так называемой эпигенетической точке зрения. Борьба между преформизмом и эпигенезом представляет собою характерную черту развития эмбриологии в XVII, XVIII и в начале XIX ив. См. об этом на стр. 432—436.

43    В представлении Бэра о том, что «идея управляет сущпостыо развития» ясно выразился идеалистический характер его воззрений на факторы развития, от которого он не мог освободиться. «Новая школа», на которую намекает Бэр, это, конечно, натурфилософская школа Шеллинга, под влиянием которой он одно время паходился. В своей автобиографии (глава 8) Бэр рассказывает, что он в молодости был приверженцем натурфилософии, но потом отошел от этих взглядов. Однако некоторые следы натурфилософских влияний остались у Бэра и в позднейшую эпоху его жизни и нашли свое выражение, между прочим, и в его «Истории развития животных». Подобный же экскурс в философию мы находим у Бэра и в конце схолия VI (стр. 370). Эти идеалистические домыслы Бэра характерны как пример того, насколько было трудно в те времена даже корифеям естествознания, прославленным точностью экспо-

риміентальных исследований, освободиться от плена метафизического идеализма. Подобные же мысли о том, что организм построен по определенной идее, которая целесообразно направляет и конструирует его, мы находим и у другого известного биолога первой половины XIX в., младшего современника Бэра — Иоганнеса Мюллера.

44    В схолии II Бэр устанавливает важное явление — наличие изменчивости эмбрионов. Установление этого факта оказалось возможным потому, что Бэр изучил весьма значительный эмбриологический материал, и от его проницательного взгляда не скрылся факт наличия индивидуальных различий у развивающихся зародышей. Установление факта изменчивости эмбрионов, особенно на ранних стадиях онтогенеза имело немаловажное значение. Крупнейший русский зоолог-дарвинист,, академик А. Н. Северцов, в XX в. показал, что эволюционный процесс в значительной своей части происходит за счет изменений эмбриональных стадий. На этом мы более подробно остановимся в примечании і* схолию V, здесь же отметим лишь, что в этой связи наблюдения Бэра над изменчивостью зародышей приобретают особый интерес. В целом справедливым является и утверждение Бэра об «увеличивающейся самостоятельности» развивающегося животного в ходе онтогенеза. По существу речь идет о повышающейся степени дифференцировки и об обособлении эмбриона от зародышевых оболочек.

45    Однако в схолии II имеются и некоторые ошибочные утверждения. В частности, Бэр ошибается, когда утверждает, что у низко организованных животных отсутствует дифференцировка полов. Как это твердо установлено в современной биологии, половая дифферепцировка возникла на очень ранней филогенетической ступени и имеет место уже в типе простейших. Среди низших многоклеточных (губки и кишечнополостные) многие виды раздельнополы.

46    Бэр разграничивает два различных момента при половом размножении: совокупление и оплодотворение. Это разграничение, являющееся в настоящее время общепринятым, позволяет Бэру высказать предположения о значении того и другого процесса в размножении. Среди них некоторые ^.утверждения оказались ошибочными. В частности, утверждение Бэра о том, что граафовы пузырьки у млекопитающих не вскрываются без совокупления, не соответствует действительности. Этот процесс не связан непосредственно ни с совокуплением, ни с оплодотворением. Он регулируется эндокринными механизмами.

47    Блюменбах, Иоганн-Фридрих (1752—1840) — естествоиспытатель* анатом, физиолог, антрополог, знаток сравнительной анатомии. В течение долгих лет был профессором Гёттингенского университета.

48    Бэр ссылается на старинное сочинение автора XVII в. Иоганна Вурфбайна (Wurffbain), посвященное всестороннему описанию сала-

29*

мандры: Salamandrologia, h. e. descriptio historico-philologico-philoso-phico-medica etc. Norimbergae, 1683.

49    Схолий III представляет особый интерес, так как в нем Бэр устанавливает общие морфологические закономерности эмбрионального развития. К ним прежде всего относится основное положение Бэра о том, что развитие идет от гомогенного общего к гетерогенному частному. Это положение по существу повторяет те же мысли, которые составляют содержание схолия I. Но Бэр не ограничивается этим общим положением и, объединяя известный ему эмбриологический материал, указывает, какими путями осуществляется этот переход. При этом Бэр формулирует учение о зародышевых листках, которое входит как существенная часть и в современную эмбриологию. Весьма важным является установление Бэром трех категорий процессов, из которых складывается онтогенез: первичное обособление (по современной терминологии обо* собление зародышевых листков), гистологическое обособление (т. ѳ. гистогенез тканей) и морфологическое обособление (т. е. органогенез). Установленные Бэром закономерности о соотношении различных процессов обособления при эмбриональном развитии обосновывают и его общее представление о характере онтогенеза как развития от менее дифференцированного и обособленного к более дифференцированному и обособленному.

50    См. стр. 418—422.

51    Серр (Serres) — французский анатом, зоолог и физиолог, ученик Жоффруа Сент-Илера. Занимался эмбриологией. По мнению Серра, органы человека при их развитии проходят через те формы, которые в готовом виде последовательно представлены в животном мире. По Серру <(развитие органов человека есть переходная сравнительная анатомия (l’anatomie transcendante)». Человек в своем развитии как бы обьеди-няет, «резюмирует» все животное царство. Бэр оспаривал взгляды Серра и был соверЩенно прав в своей критике.

52    В схолии IV Бэр развивает положения, лежащие в осповѳ схолия III, и дает обобщающую картину основных процессов развития позвоночного животного. Хотя схолий этот и носит более специальный характер, тем не менее он представляет и большой общий интерес для выяснения взглядов Бэра на некоторые основные вопросы эмбриологии. См. об этом на стр. 418—422.

Интересен вопрос об источнике представлений Бэра о наличии в развивающемся зародыше более жизненных и менее жизненных частей. Наличие этих «полярностей» Бэр рассматривает как существенную черту и важный фактор развития (стр. 242). В этих в достаточной мере неявных и в общем фантастических представлениях Бэра нельзя не усмотреть влияния натурфилософа-идеалиста Шеллинга (1775—1854) (ср. прим. 43).

Натурфилософские взгляды последнего пользовались, как известно, широким распространением в Европе и оказали свое влияние на очень Ііногих естествоиспытателей первой половины XIX в. Шеллинг в произведениях первого периода своей деятельности основывал процессы развития в природе на идее столкновений противоборствующих положительных и отрицательных сил, которые он называл полярными. Хотя натурфилософия Шеллинга в целом насквозь идеалистична, тем не менее мы находим в ней некоторые прогрессивные моменты, к числу которых следует отнести его учение о развитии на основе столкновения противоположностей.* В этих широко распространенных представлениях первой четверти XIX в., берущих свое начало от Шеллипга, и следует видеть источник взглядов Бэра о полярпости в эмбриональном развитии, о наличии более и менее жизненных частей, которые Бэр обозначает знаками + и —.

53 В короллярии о строении и развитии конечностей Бэр, если пользоваться современной терминологией, устанавливает по существу гомологию конечностей позвоночных. При этом он сочетает сравнительно-анатомический и сравнительно-эмбриологический методы. При этом особый интерес представляет всюду подчеркиваемая Бэром связь формы и внутреннего строения органа с выполняемой им функцией и с особенностями той внешней среды, в которой живет данное животное. Глубокий анализ этих вопросов, который дает Бэр, не утерял значения и для современной науки. Однако и в данном случае Бэр не избег некоторого влияния со стороны натурфилософии начала XIX в. Рассуждения Бэра о том, что - челюсти сравнимы с конечностями (стр. 280), а последние в свою очередь с ребрами, идут от идей ученика Шеллинга, натурфилософа Лоренца Окена (1779—1851). Последний выступил в начале XIX в. с так называемой «позвоночной теорией черепа», согласно которой череп позвоночных животных представляет собою ряд видоизмененных позвонков. Эти представления Окена, носившие у него чисто натурфилософский характер, тем не менее оказали влияние на современников, в том числе и па Бэра. Учение Окена имело, однако, некоторое «рациональное зерно», которое заключалось в том, что голова позвоночного, так же как и туловище и все тело в целом, имеет метамерное строение и в процессе онтогенеза слагается из определенного числа сегментов (ср. прим. 15).

* Энгельс положительно относился к раннему периоду деятельности Шеллинга, когда последний развивал и обосновывал свои натурфилософские взгляды, «Когда он еще был молод, — писал Энгельс, — он был другим. Его кипящий ум рождал тогда светлые мысли, и некоторые из них сослужили свою службу в борьбе более молодого поколения». (К. М а р к с и Ф. Энгельс, Соч., 1929, т. II, стр. 163).

Здесь уместно припомнить слова Энгельса, что в старой натурфилософии «были высказаны многие гениальные мысли и предугаданы многие позднейшие открытия, но немало также было наговорено и вздора».*

54    Этот тиарж Бэра направлен не столько по адресу Ламарка, сколько по адресу его неудачных и неумеренных сторонников, которые слишком грубо и наивно представляли себе процесс эволюции. В целом, к идеям Ламарка Бэр относился положительно — уже в силу того, что и сам он, как и Ламарк, признавал наследственную передачу изменений, приобретенных под влиянием факторов окружающей среды.

55    Критикуя теорию параллелизма между эмбрионами и взрослыми формами и оспаривая взгляд, что высшие животные в своем развитии воспроизводят взрослые формы низших животных, Бэр все время соприкасается с идеей эволюции животного мира от низших форм к высшим. Он не высказывается по поводу этой идеи в целом, а направляет свби хорошо подобранные аргументы против одной определенной модификации этой идеи, а именно — против мысли об «однорядной» или «линейной» филогенетической связи между всеми живыми существами. Бэр сближает эту мысль с популярным в XVIII и в начале XIX в. представлением о «лестнице живых существ», где все организмы расположены в один ряд по степени их совершенства. У читателя, недостаточно знакомого с историей этого вопроса, может получиться впечатление, что Бэр высказывается здесь против эволюционной идеи вообще, базируясь на своих четырех типах животного царства как на замкнутых неподвижных группировках. Такой вывод, основанный на одностороннем понимании высказываний Бэра, был бы, однако, в корне ошибочным. Бэр в течение всей своей жизни был сторонником взгляда, что живые организмы изменчивм и что высшие формы жизни происходят от низших путем трансформации Для Бэра были вопросом лишь границы этой трансформации. В начал*' научной деятельности он принимал эволюцию очень широко, от низших животных и до человека, причем оп приписывал человеку животное происхождение. Его статьи на указанную тему не были своевременно опубликованы, но сохранились в архиве Академии Наук СССР в рукописном виде, где были недавно изучены Б. Е. Райковым. Вот, что писал, например, Бэр в одной из своих неизданных работ, относящейся к началу 20-х годов: «На земле постепенно, может быть в течение многих тысячелетий, образовались новые органические формы в растущей степени совершенства. Следовательно, постепенно возникли новые формы, и если мы в настоящее время не видим возникновения высших животных форм, то мы можем заключить лишь об изменении порождающих их условий. Первые животные в течение долгого времени были лишь водными живот

* К. М а р к с и Ф. Энгель с, Соч., г. XIV, стр. 666.

ными. Каждое наземное животное и в настоящее время, хотя оно проис ходит от родителей своего вида, начинает свою жизненную историю с того, что его зародыш питается жидкими веществами. Следовательно, первое возникновение жизни имело место в воде, что гораздо более понятно, чем зарождение жизни на суше. Последнее было бы непонятно по общим условиям жизни животных и должно было бы рассматриваться как новый акт творения. . . Возможно думать, что наземные животные возникли путем постепенного изменения из водных организмов». Позднее, в эпоху написания «Истории развития животных» (1828), Бэр под влиянием развитого им учения о четырех типах животного царства сузил пределы трансформации до границ типа, так как не находил в науке достаточных доказательств существования переходов между типами. . Но внутри типов он принимал естественное видообразование в виде вариаций по разным направлениям в зависимости от влияний среды, окружающей животных. Расположить типы в филогенетический ряд Бэр отказывался лишь за отсутствием убедительных научных фактов, которых зоология того времени доставить не могла, но теоретически он принимал общность происхождения этих типов и выводил всех животных из первичной формы пузырька, о чем он с полной ясностью говорит в схолии V (стр. 320). Таким образом Бэр высказывался не против филогенетической связи животных организмов, а против упрощенного и совершенно неверного представления, что организмы от низших к высшим образуют один преемственный ряд. одну линию. В этом отношении, как мы теперь знаем, Бэр был совершенно прав, так как филогенетические связи между организмами выражаются не в виде простой линейной схемы, по в виде древовидной схемы. Но, во всяком случае, трансформистом Бэр оставался и не изменил этому убеждению до конца жизни. Ограничимся одной ссылкой, хотя их можно было бы привести целый ряд. Вот что писал, например, Бэр в 1859 г., будучи 67 лет от роду, накануне появления теории Дарвина: «Я не могу не выразить убеждения, что многие формы, которые при размножении держатся отграниченно, пришли к такому отграничению лишь постепенно и первоначально составляли один вид. Современное распространение животных и, поскольку мы с вероятностью могли бы восстановить, прежнее их распространение, кажется мне, говорят за ^то очень определенно. . .». Несколько ниже мы находим у Бэра такое место: «Так часто наблюдаемая группировка животных по родственным группам, мне кажется, говорит за то, что здесь в основе действительное родство и что похожие друг на друга виды действительно имеют общее происхождение или возникли друг от друга. Я думаю * что распределение животных делает вероятным, что многие виды, которые теперь развиваются обособленно, первоначально не были разделены и что таким образом из вариаций произошли специфически различные виды. . . Так

как все в природе изменчиво, частью способно двигаться в пространстве, частью способно развиваться, то нельзя отрицать, почему отдельные формы не могли бы иметь развития, как и то всеобщее развитие в последовательном порядке появления, на которое пам указывает палеонтология».*

56 Бэр выступает против представления о том, что зародыши в своем развитии проходят стадии, соответствующие по своему строению более низко стоящим в системе животным. Эта идея во времена Бэра развивалась многими биологами и особенно подробно была обоснована Мекке-л ем в его «Системе сравнительной анатомии».** В противоположность этим взглядам Бэр выдвигает положение о том, что в процессе индивидуального развития сначала появляются наиболее общие черты, характеризующие признаки крупных систематических групп, и лишь позднее постепенно и последовательно проявляются признаки более мелких, систематических категорий, признаки более специальные. Об этом подробнее см. на стр. 423—427.

V См. стр. 427-429.

58    Зёммеринг, Самуил-Томас (1775—1830) — немецкий анатом и физиолог, автор многочисленных работ по различным отделам анатомии и зоологии. Занимался также эмбриологией. Бэр очень уважал Зём-меринга и в 1828 г. посвятил ему свое сочинение о сосудистой связи материнского тела с телом плода у млекопитающих.

59    Бартолин, Каспар (1655—1738) — датский ученый, профессор анатомии в Копенгагене, открывший бартолинов проток и бартолиыовы железы.

60    Вебер, Эрнст-Генрих (1795—1878) — гнатом и физиолог, профессор Лейпцигского университета. Известен своими работами по физиологии нервной системы, а также по сравнительной анатомии и гистологии. Вероятно, Бэр имел в виду его работу 1817 г. «Anatomia comparata nervi sympatici».

61    Тревиранус, Готтфрид-Рейнгольд (1776—1837) — натуралист-философ, разносторонний ученый, автор многочисленных работ, в том числе шеститомного труда: «Biologie oder Philosophie der lebenden Nature (Gottingen, 1802—1822). Тревиранус выдвинул общую биологию как самостоятельную научную дисциплину. В своих специальных работах он занимался анатомией и физиологией животных, преимущественно беспозвоночных. Бэр ссылается на исследования Тревирануса, посвященные анатомии нервной системы членистоногих (1816—1817).

62    См* стр* 418—422.

* Mem. de l’Academie des sciences de St.-PetersbM t. VIII, <ітр. 342—344.

** F. M e k к e 1* System der vergleichenden Anatomie. Halle, 1821 w

іидеман, Чфидрих \і/оі—looij — аиилиг, адаіим и фдошмхиг-r профессор ряда гермапских универ ситетоё, автор многих работ по анатомии животных и человека. Бэр ссылается на его неоконченный курс зоологии «Zoologie zu seiner Vorlesungen» (1808—1810, Theil. 1—3).

61 В четвертом короллярии к схолию V Бэр выдвигает две большой принципиальной важности проблемы: об основных планах развития и о значении эмбриологии для построения системы животного царства. См. об этом на стр. 429—431.

64    а Каволини, Филипп (1756—1810) — итальянский зоолог, профессор в Ь'еаполе. Занимался изучением низших морских животных, а также эмбриологией ракообразных и рыб. Бэр имеет в виду его работу «Метогіа sulla generazione dei pesci a dei gran chi» (Неаполь, 1787).

65    Герольд, Мориц-Иоганн-Давид — профессор в Марбурге. Занимался историей развития насекомых и паукообразных. Его работа, о которой упоминает Бэр, вышла в 1824 г. в Марбурге на немецком и латинском языках.

м Одуен, Жап-Виктор (1797—1841) — французский врач-натуралист, преимущественно зоолог. Экскурсируя по берегам Бретани и Нормандии, изучал естественную историю морских беспозвоночных. В 1828 г. Парижская академия наук премировала его за исследования кровеносной системы ракообразных. Именно на эту работу Одуена ссылается Бэр.

67    Ср. стр. 332.

68    Взгляд на позвоночных как на таких животных, которые являются* по сравнению с членистоногими как бы перевернутыми на спину, существовал в науке в начале XIX в., но каких-нибудь серьезных оснований по этому поводу не было высказано. Исследователей поражало различное положение нервной системы и сердца у позвоночных и членистоногих, и так как исследований по истории развития членистоногих почти совершенно не было, а эмбриональное развитие позвоночных еще тоЛька начинало изучаться, то подобный взгляд мог показаться вероятным. Одпако.это воззрение, как не имевшее никаких оснований, было отвергнуто по соображениям теоретическим и благодаря прямым наблюдениям исследователей. Во всяком случае заслуживает внимания тот факт, что Бэр еще в 1828 г. отрицательно отнесся к этой идее. Однако позднее — в 70-х гг. прошлого века — этот взгляд опять возродился в работах Дорна, Земпера и некоторых другйх зоологов. В настоящее время теория переворачивания на спину, имевшего будто бы место в истории предков позвоночных, считается совершенно оставленной.

69    Савиньи (1777—1851) — французский натуралист-путешествен-ник, описавший много новых видов птиц, а также беспозвоночных. В энтомологии известен тем, что установил гомологию ротовых частей, насекомых.

69а Заслуживает внимания то обстоятельство, что Бэр принимает крылья насекомых за придатки (выросты) спинной стороны тела. Существование ископаемых насекомых с боковыми выростами на переднегруди не было известно во времена Бэра, и его взгляд на происхождение крыльев у насекомых можно считать своего рода научным предвидением. Теория Гегенбаура о происхождении крыльев от листочков трахейных жабр личинок насекомых в настоящее время отвергается по ряду соображений, приведенных, между прочим, в курсе энтомологии Н. А. Холодкорского. Таким образом, высказанная Бэром по этому поводу точка зрения соответствует современным взглядам ученых. Однако считать крылья за конечности, как это делает Бэр, нельзя. Что же касается до сравнения конечностей членистоногих с конечностями позвоночных, которое пытается провести Бэр, то в настоящее время такое сближение, разумеется, не может быть принято.

70    Жюрин, Луи — швейцарский энтомолог, автор сочинения «Nou-velle methode de classer les Nymenopteres et les Dipt ores» (Geneve, 1807).

71    Карус, Карл-Густав (1789—1869)—немецкий врач и натуралист, философ-идеалист, занимался преимущественно зоологией и сравнительной анатомией. Придерживался теории трансформизма. Автор распространенного в свое время учебника «Lehrbuch der Zootomie» с 20 гравюрами на меди (Лейпциг, 1818). В 1826—J 843 гг. издал большой атлас по сравнительной анатомии (52 таблицы в шести выпусках) с латинским и немецким текстом. Занимался, между прочим, историей развития пресноводных моллюсков (1824, 1827), а также строением и развитием асци-дий (1821). Эти работы его и имеет в виду Бэр.

72    Пфейффер, Карл — немецкий врач и естествоиспытатель, изучал наземных и пресноводных моллюсков Германии. Сочинение его о моллюсках вышло в трех выпусках в 1821—1828 гг.

73    Бленвилль, Генри-Мари (1777—1850) — французский зоолог, ученик Кювье, занимался систематикой, сравнительной анатомией, физиологией и палеонтологией. Сторонник идеи «лестницы» в природе. Предложил новую систему животного царства, причем он разделил амфибий Линнея на два класса: собственно амфибий (батрахий) и рептилий. См.: Blainville. Prodrome d’une nouvelle distribution sys-t£matique du regne animale. Paris, 1816.

Ср. примечание 43 на стр. 450.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

ТРУДОВ К. М. БЭРА ПО ЭМБРИОЛОГИИ

1.    Ueber die Kiemen und Kiemengefasse in den Embryonen der Wir-belthiere. Meckel’s Arch. f. Anat. und Physiol., 1827, стр. 556—568.

В этой работе Бэр установил наличие жаберных щелей (открытых Ратке в 1825 г. у зародышей птиц) также и в других классах позвоночных. Статья Бэра была переведена на французский язык в «Annales de sciences naturelles», t. XIV, стр. 264—280.

2.    De ovi mammalium et hominis genesi. Epistola ad Academiam Scientiarum Petropolitanam. Lipsiae, 1827, 4°, 40 стр.

Классическая работа Бэра об открытии им яйца млекопитающих, написанная по-латыии, посвящена Петербургской Академии Наук. Была переведена на французский язык анатомом Бреше: «Lettre sur la formation de l’oeuf dans Гезрёсе humaine et dans les mammiferes». Paris, 1829. Ha немецком языке эта работа появилась много позднее: <<Ueber die Bildung des Eies der Saugethiere und des Menschen». Herausgegeben von Dr. Med. Otton, Leipzig, 1927.

3.    Commentar zu der Schrift «De ovi mammalium et hominis genesi». Ze|tschr. f. Organ. Physik, Bd. II, 1828, стр. 125—193.

Автореферат на немецком языке, излагающий содержание латинской диссертации Бэра об открытии им яйца мелкопи-тающих.

4.    Ueber einen Doppel-Embryo des Huhns aus dem dritten Tage der Bebriitung. Meckel’s Arch. f. Anat. u. Physiol., 1827, стр. 578—586.

5.    Ueber die Riemenspalten der Saugethier-Embryonen. Arch. f. Anat. u. Physiol, von J. F. Meckel, 1828, стр. 143—148.

Бэр обнаружил у зародышей млекопитающих четыре нары жаберных щелей. Статья эта переведена на французский язык в «Annales de sciences naturelles», t. XV, стр. 282.

6.    Untersuchungen iiber die Gefassverbindung zwischen Mutter und Frueht. Leipzig, 1828, Fol., 30 стр.

Исследование о связи между сосудами материнского тела и плода. Посвящено известному анатому Земмерингу по случаю юбилея последнего.

7.    Des branchies et des vaisseaux branchiaux dans les embryons des animaux vertebres. Repert. Anat. Physiol., VI, стр. 41—51. Publ. par G. Breschet.

8.    Geschichte des Froschenembryo. Во II томе сводного труда «Die Physiologie als Erfahrungswissenschaft», herausgegeben von Prof. Dr. K. Burdach. Leipzig, 1828 (стр. 297—312).

9.    Geschichte des Hiihnerembryo. Там же, Bd. II, Leipzig, 1828. (стр. 335—466).

Первоначальный текст, который вышел в значительно дополненном виде отдельной книгой в том же году в издательстве бр. Борнтрегер (см. № 10).

10.    Ueber Entwickelungsgeschichte der Thiere. Beobachtung und Reflexion. I Theil. Konigsberg, 1828, 4°, стр. 1—271.

Основная классическая работа Бэра по эмбриологии, перевод которой на русский язык дан в настоящей книге. II том этой работы вышел 9 лет спустя, в 1837 г. (см. № 20). Заключительные главы II тома были напечатаны в 1888 г., уже после-смерти Бэра (см. № 30). Французский перевод I тома: «Histoire du developpement des animaux», trad, par G. Breschet. Paris, 1836.

11.    Schadel- und Kopfmangel an Embryonen von Schweinen aus der friihersten Zeit der Entwickelung beobachtet. Verhandl. d. K. Leopold.-Carol. Acad. d. Naturwissensch., Bd. XIV, Bonn, 1829, стр. 827—838.

В статье указано, что зародыш свиньи па первой стадии развития, когда еще не образовались конечности, не имеет вовсе голбйы. Это служит, по мнению автора, доказательством, что случаи ацефалии являются не чем иным, как остановкой' в развитии1.

12.    Beobachtungen iiber die Hautung des Embryos und die Anwen-dung derselben auf die Erkenntniss der Insecten-Metamorphose. Notizen aus d. Gebiete d. Natur- und Heilkunde ges. von Froriep, Bd. XXXI, № 10, 1831, Erfurt, стр. 145—154.

Статья была переведена на французский язык в 1833 г. Бреше.

13.    Beitrag zur Entwickelungsgeschichte der Schildkroten. Muller’s Arch. f. Anat., Physiol, u. wissenschaftl. Med., 1834, стр. 645—650.

Сведения о первоначальных изменениях в яйце черепахи

при его развитии. Данные, приведенные Бэром, оказались неточными и последующими наблюдениями были опровергнуты,

14.    Die Metamorphose des Eies der Batrachier vor der Erscheinung des Embryo und Folgorungen aus ihr fur die Theorie der Erzeugung. Muller’s Arch. f. Anat., Physiol, u. wissenschaftl. Med., 1834, стр. 481—509.

Рассматривается дробление желтка в яйце лягушки после оплодотворения.

15.    Beobachtungen aus der Entwickelungsgeschichte des Menschen. Journ. f. Geburtshiilfe . . , etc., von Dr* A. E. v. Siebold, Bd. XIV, Leipzig, 1835, стр. 401—417,

Описапие нескольких человеческих эмбрионов разного возраста. Часть материала, предназначенного для II тома «Истории развития животных».

16.    Entwickelungsgeschichte der ungeschwanzen Batrachier. Bull. Scient. publ. par Г Acad* d. Sc. de St.-Petersbourg, 1835, t. I, № 1, стр. 4—6; № 2, стр. 8—10.

Суммарный результат произведенных ранее, в кёнигсбергский период жизни, наблюдений над развитием амфибий. Бэр написал па эту тему обширную работу с многими рисунками, но не опубликовал ее.

17.    Untersuchungen uber die Entwickelung der Fische, nebst einem Anhange ііЬег die Schwimmblase. Leipzig, 52 стр.

18.    Beobachtung uber die Entstehungsweise der Schwimmblasen ohne Ausfii irungsgang. Bull. Scient. publ. par Г Acad. d. Sc. de St.-Petersbourg, 1836, t. I, № 2, стр. 15—16.

19.    Bericht ііЬег eine ausgewachsene Missgeburt. Bull. Scient. publ. par l’Acad. d. Sc. de St.-Petersbourg, 1835, t. I, № 16, стр. 128.

Взрослая корова с неполным удвоением передней части тела. Этот урод описан подробнее в работе Бэра «Doppelleibige Missgeburten. . .» (см . № 22).

20.    Ueber Entwickelungsgeschichte der Thiere. Beobachtung und Reflexion. II Theil. Konigsberg, 1837, 4°, 1—315 стр.

II том основного классического труда Бэра по эмбриологии. Появился через 9 лет после I тома, изданного в 1828 г. Напечатан в неоконченном виде' Заключительная часть этого тома вышла в 1888 г., после смерти Бэра.

21.    Ue^er doppelleibige Missgeburten. Mem. de TAcad. d. Sc, de Sl.-P£tersbourg, ser. math., phys. et nat., 1838, t. Ill, Bull. Sc., № 2, стр. 1—11.

Омисание двух уродливых эмбрионов окуня tferca fluvi-atilis), из которых один имел две головы, а другой.— удвоенную переднюю часть тела.

22.    Ueber doppelleibige Missgeburten oder organische Verdoppclungen' in Wirbellhioren. Mem. de l'Acad. d. Sc. de St.-Petersbourg, ser. ѴІ^ Sc. math., phys. et nat., t. VI, 2, 1845, стр. 79—178.

Двойные уроды человека и позвоночных животных. Приложено 10 таблиц рисунков.

23.    Kleine Nachlese von Missbildungen, die an und in Hiihner-Eiern beobachtet sind. Mem. de l'Acad. d. Sc. de St.-Petersbourg, ser. VI, Sc. math., phys. et nat., t. VI, 2, 1845, стр. 181—187.

24.    Neuer Fall von Zwillingen, die an den Stirnen verwachsen sind, mit ahnlichen Formen verglichen. Bull, de la cl. phys.-math, de l’Acad. d. Sc. de St.-Petersbourg, t. Ill, 1845, № 8, стр. 113—128.

Описание двойного человеческого урода из академически» коллекции.

25.    Neue Untersuch^n^n iiber die Entwickelung der Thiere. Neuo Notizen aus dem Gebiete d. Natur- und Heilkunde von Froriep> Bd. XXXIX, 1846, № 839, стр. 38—40.

Наблюдения над дроблением яйца у морского ежа, сделанные Бэром в Триесте. Та же работа напечатана в «Bull, phy-sico-math. de l'Acad. d. Sc. de St.-Petersbourg», t. V, № 15, стр. 231—240.

26.    Ueber die Entwickelungsweise der Schwimmblase der Fische. Neue Notizen aus dem Gebiete d. Natur-und Heilkunde von Froriep, Bd. XXX1X\

І2, стр. 177—180.

27.    Ueber Herrn St6enstrup’s Untcrsuchungen betreffend das Vor-kommen des Hermaphroditismus ін der Natur. Notizen aus dem Gebiete d. Natur- und Heilkunde, fortgef. von Schleiden und Froriep, Bd. I, № 9, 1847, стр. 129—135.

28.    Notice sur un monstre double Vivent, compose de deux enfants feminins. Bull, de la cl. phys.-math, de l'Acad. d. Sc. de St.-Petersbourgr 1855, t. XIV, № 1, 2, 3, стр. 34—37.

Описание двух близнецов, рожденных в Петербурге, которые были сращены головами (в теменной области).

29.    Ёіп Wort iiber einen blinden Fisch als Bildungshemmung. Bull, de l’Acad. d. Sc. de St.-Petersbourg, 1862, t. IV, стр. 2І5—220.

30.    Ueber Entwickelungsgeschichte der Thiere. Beobachtung und Reflexion, II Theil, Schlussheft. Herausgegeben von Proi*. Dr. L. Stieda, Konigsberg, 1888.

Заключительна# глава II тома труда Бэра о развитии животных, посвященная развитию человеческого зародыша. Издана под редакцией профессора анатомии Дерптского университета Л. Штиды уже после смерти Бэра.

Составил В. Е. Райков.