Наукова бібліотека України

Loading
В. С. Мясников. Идейное банкротство пекинских лжеисториков
Политология - Территориальные притязания Пекина: современность,

Как свидетельствуют события, нынешнее китайское руководство не отказалось от одного из наиболее опасных элементов маоистского внешнеполитического курса — агрессивной пограничной политики, рассчитанной на оказание различных форм нажима на соседние страны и реализации далеко идущих планов территориальной экспансии. Действия вооруженных «рыбаков», требовавших у японских властей очистить «государственную территорию Китая — острова Сенкаку», поощрение и поддержка агрессивных акций режима Пол Пота — Иенг Сари на границе с Вьетнамом, наконец, агрессия самих китайских властей против Вьетнама — это все продолжение маоистских приемов воздействия на сопредельные государства.

Эта политика шантажа, кровавых провокаций, нагнетания напряженности в отношениях с соседними государствами проводится уже на протяжении более двух десятилетий. Дала ли она что-либо китайскому народу? Ничего, кроме массовых пропагандистских кампаний, нацеленных на разжигание шовинизма, кроме нужд и лишений, связанных с проводимой под шум этих кампаний милитаризацией страны.

Что касается вопроса о границах КНР, то на сегодняшний день итогом маоистской пограничной политики, проводимой теми, кто унаследовал власть в Пекине, является неутешительная картина. Границы КНР с СССР и Индией, составляющие по протяженности почти половину сухопутных рубежей страны, остаются, по терминологии пекинской дипломатии, «неурегулированными». В зоне морских рубежей китайскими лидерами заявлены притязания на ряд островных территорий в Восточно-Китайском и Южно-Китайском морях, что само по себе чревато конфликтами в будущем. Напряженность остается главным фактором ситуации на границах КНР,

Пекинское руководство, стремясь к реализации своих великодержавных, гегемонистских планов, отказалось от марксистско- ленинского принципа самоопределения наций при решении судеб территорий, населенных неханьскими народами, входящими в состав КНР. В тех же целях китайские руководители отказываются и от принципа соблюдения пограничных договоров, определяющих обширные участки границ КНР, объявляют эти договоры «исторически несправедливыми», «неравноправными». Все это существенно ослабило государственную и международно-правовую основу границ КНР. Крайне воинственная по форме, преследующая националистические, гегемонистские цели, маоистская пограничная политика наносит вред национальным интересам Китая, идет вразрез с коренными интересами широких масс трудящихся.

Именно в погранично-территориальных вопросах маоизм с наибольшей полнотой обнаруживает захватнические, гегемонистские устремления той относительно немногочисленной группы, которая составляет верхушку военно-бюрократического режима, созданного Мао и его последователями. Внутри Китая эти устремления направлены на захват и удержание власти в стране, во внешней политике — на установление гегемонии КНР сначала среди определенной группы стран, а затем и захват лидерства среди ведущих мировых держав.

Эти узкоэгоистические устремления противоречат коренным интересам китайского народа, миролюбивых народов всего мира. Пекинские руководители их тщательно маскируют. Маоизм не может существовать вне беззастенчивого извращения основных тенденций развития современного мира, перекройки и перелицовы- вания культуры, фальсификации истории. Пропаганда антинаучных, антимарксистских взглядов на историю является составной частью пограничной политики, проводимой пекинскими лидерами.

Особые усилия пекинские идеологи прилагают к тому, чтобы представить в искаженном виде историю нашей страны, и главным образом историю ее внешней политики. При этом преследуется двойная цель: с помощью «исторических» примеров закрепить в сознании китайского народа маоистский тезис, будто «северный сосед» всегда был и остается «главным врагом» Китая и одновременно путем подтасовки исторического материала «обосновать» территориальные притязания к СССР.

Маоистские авторы заимствовали у империалистической пропаганды «идею» преемственности советской внешней политики к действиям на международной арене царской России. Развитие этой «идеи» на пекинский лад предопределило огульное охаивание и искажение всего исторического прошлого нашего народа. Рост и становление Московского государства, формирование Русского государства как многонационального, присоединение Сибири и Дальнего Востока, внешняя политика Петра I, формирование русско-китайской границы, политика России на Балканах — вот лишь небольшой перечень тем, которые не сходят со страниц пекинских изданий.

Последними образчиками писаний пекинских интерпретаторов истории являются выпуски четырехтомной «Истории агрессии царской России в Китае»[1], сборники статей «Мировая гегемония — неизменная цель царской России» [2] и «Ложь советских ревизионистов и историческая реальность» [3].

Ознакомление с этими «трудами» делает очевидным, что все они преследуют общую провокационную цель — поддерживать в Китае обстановку антисоветского и антирусского психоза, вызвать недобрые чувства к СССР у народов других стран.

«История отношений Китая с Россией,— заявляется на страницах пекинских изданий,— на деле есть злодейская история агрессии царской России в Китае, она также является историей борьбы китайского народа против агрессии царской России» [4]. Цель предпринятого издания — внушить читателю мысль, будто «покорение Китая было важнейшей частью экспансии царской России» [5]. Освоение русскими землепроходцами Забайкалья и Приамурья в середине XVII в. китайские авторы преподносят как вооруженные вторжения на «китайскую» территорию. Полностью отказавшись от сколько-нибудь объективного подхода к освещению исторического процесса, Юй Шэну и др. пытаются утверждать, что якобы Нерчинский договор был равноправным договором, заключенным на основе равноправных переговоров[6], а в первой четверти XVIII в. «китайско-русская граница на восточном и центральном участках была точно определена» 1.

Начало формирования цинской империи, завоевательные походы Нурхаци и Абахая, захват маньчжурами Китая — все эти события пекинские авторы интерпретируют... как эпизоды борьбы внутри китайского государства. Эти антиисторические построения потребовались им для того, чтобы уверить читателя, что Приамурье и Приморье — это места обитания предков «китайской на-

дни» К Зачисляя в «протокитайцы» тунгусоязычное население Восточной Азии, нынешние китайские авторы перечеркивают историю целых народов, сыгравших немалую роль в развитии цивилизации на Дальнем Востоке, создававших могущественные государства, которые не только выступали как равные партнеры Китая в международных отношениях (государство Бохай), но и нередко наносили ему серьезные военно-политические поражения, подчиняли его частично (чжурчжэньская империя Айсинь) или полно- ностью (маньчжурская империя Цин).

Пекинские лжеисторики отрицают сам факт русских географических открытий на Дальнем Востоке. С их точки зрения, русским там нечего было открывать, так как все эти земли принадлежали Китаю. «Русские жили на Восточно-Европейской равнине и никогда не слышали о внутренней реке Китая — Амуре»,— по собственным рецептам добавляют немного географии в историю Юй Шэну и др.[7] Китайские авторы договариваются даже до того, что «район озера Байкал находится внутри монгольских земель, он с древности являлся государственной территорией Китая»[8].

Переиначивая историю в своекорыстных целях, пекинские авторы в то же время заявляют претензии на то, чтобы их писания рассматривались в качестве «первого опыта» исследования русско- китайских отношений с позиций... марксистско-ленинской исторической науки. Что касается марксистских исследований по истории Китая и международным отношениям, то от них публикации китайских псевдоисториков находятся на дистанции огромного размера.

Действительно, что общего с марксизмом имеет попытка пекинских идеологов «опрокинуть» империалистическую политику царизма в Китае на всю историю русско-китайских отношений? Никто не отрицает, что в истории был период, когда вслед за европейскими державами, США и Японией царская Россия начала проводить в Китае империалистическую политику. Именно эта политика была гневно осуждена всеми лучшими людьми России, партией большевиков, В. И. Лениным. Результаты политики были сброшены со счетов истории Великой Октябрьской социалистической революцией.

Но этой политике предшествовал другой период, и немалый, насчитывавший более двух столетий, на протяжении которого обе страны поддерживали добрососедские отношения. Именно этот характер отношений между двумя странами, подчеркивал в 1857 г.

К. Маркс, когда писал: «У России совершенно особые отношения с Китайской империей... Поскольку русские не вели морской торговли с Китаем, они никогда не были заинтересованы в спорах по этому вопросу, никогда не вмешивались в них в прошлом и не вмешиваются теперь; на русских не распространяется поэтому та антипатия, с какой китайцы с незапамятных времен относились ко всем иностранцам, вторгавшимся в их страну с моря... русские ведут специфическую для них внутреннюю сухопутную торговлю...» к

Нетрудно убедиться в том, что публикуемые китайскими издательствами опусы относятся к той категории сочинений, при чтении которых «неизбежно возникнет подозрение, и вполне законное подозрение, в том, что факты выбраны или подобраны произвольно, что вместо объективной связи и взаимозависимости исторических явлений в их целом преподносится «субъективная» стряпня для оправдания, может быть, грязного дела. Это ведь бывает... чаще, чем кажется» [9].

Каковы же идейные истоки сегодняшних антимарксистских, антиисторических публикаций, которые в Пекине пытаются выдать за «научные» издания, щедро снабжая их ссылками на императорские хроники, поддельными картами-схемами и другими атрибутами?

В интерпретации истории соседних стран, в частности Советского Союза, идейными наставниками пекинских фальсификаторов истории явились махровые антисоветчики из империалистического лагеря, у которых прилежные пекинские ученики «позаимствовали» давно уже обанкротившиеся «идейки» о «правопреемстве» внешней политикой СССР политики царской России, о мнимой «угрозе», исходящей от СССР, о реализации в наши дни «завещания Петра I» и т. п.

Что касается истории самого Китая, истории его внешних связей и формирования границ китайского государства, то в этих областях маоистские фальсификации явились прямым продолжением феодальной историографии и великоханьских схем буржуазнонационалистических гоминьдановских идеологов.

В силу специфических условий в Китае «вплоть до XX в. историческая литература оставалась по сути дела феодальной, базировавшейся в основном на конфуцианских постулатах и идее незыблемости императорской власти. В этой литературе, особенно ее официальной части, господствовали традиционные формы и приемы отбора материалов, сковывавшие свободное ее развитие» [10].

К этой характеристике следует добавить, что в Цинском Китае свирепствовала жесточайшая цензура, осуществлялось уничтожение книг, а зачастую и авторов, не разделявших официальную маньчжурскую концепцию истории Китая в XVII — начале XX г. Подлинные документы были доступны лишь узкому кругу высших чиновников империи, широкое распространение получила прямая фальсификация текстов. «В книги вписывались целые абзацы, восхвалявшие маньчжуров; даже в древние произведения привносился дух покорности чужеземным поработителям» [11].

«История может писаться специально назначенными чиновниками,— утверждал, например, цинский император Сюань E.— Но только император, в правление которого написана история, несет окончательную ответственность, и именно он будет обвинен впоследствии, если будут иметь место искажения и ошибки, как это было в «Сун-ши» и «Юань-ши»» [12]. Беря на себя ответственность за интерпретацию фактов и событий, император активно вмешивался в творчество ученых, заставляя их принимать его концепции. «Я читал в черновиках каждую биографию и хронологический раздел, как только они составлялись,— признавался Сюань Е,— и предостерегал редакторов, чтобы они не критиковали слишком мягко правителей прошлого: будучи сам правителем, я хотел знать их сильные стороны и недостатки. И я предупреждал их, чтобы они не чувствовали себя, как писатели, выше критики, так как пет слова или фразы, которые не могли бы быть исправлены, невзирая на то, что диктузт им гордость ученых академии Ханьлин» [13]. Тех же кто не внимал предостережениям императора, ожидала прискорбная участь. Когда Дай Минши, известный историк и литератор, член академии Ханьлин, попытался воссоздать историю последних Минов, обвинив Цинов в захвате Китая, он был казнен [14].

На феодальную китайскую историографию постоянно влияла «крайняя живучесть архаичной политической идеологии», в которой «китаецентризм» стал высшей меркой всех ценностей [15]. История внешних связей Китая излагалась на основе ряда официально утвержденных концепций и идей. Во-первых, и в документах, и в авторских сочинениях трактовка взаимоотношений Китая со всеми странами и народами производилась исходя из китаецентрист- ского догмата внешней политики, по схеме «сюзерен» — «вассалы».

В связи с этим значительный круг земель, сопредельных с китайской переферией, и народов, вступавших в контакты с империей, независимо от их реального состояния зачислялись традиционной историографией в «даннические».

Это, в свою очередь, давало императору «право» вмешиваться в качестве верховного арбитра в дела соседних народов и произвольно распоряжаться их территорией. Для обоснования принципа династийного правопреемства проблема отношения с конкретным государственным образованием рассматривалась в свете традиционной китайской историографии, современные события обусловливались всей историей взаимосвязей Китая с тем или иным регионом за сотни и тысячи лет.

Во-вторых, «право» вмешательства в дела соседних государств не должно было восприниматься механически. Так его не истолковывали даже идеологи цинской монархии. В каждом конкретном случае повод для войны и предлог для территориального захвата обусловливался особо: «усмиряли» соседние народы, либо приписав им чрезмерную опасность для границ империи, либо из «гуманных» соображений, в связи с феодальными распрями, ослабившими соседнее государство, либо ссылаясь на «традиционные» «даннические» отношения, которые вдруг осмелилось нарушить соседнее государство. Если цинский император Сюань Е посылал свои войска в поход на Приамурье или в Монголию, прикрываясь декларациями о стремлении к миру с соседями и «спокойствию в Поднебесной», то его внук Хун Ли при захвате Джунгарии и Восточного Туркестана объявлял, что он-де «исполняет волю предков». Следует отметить, что в период вторжения иностранных капиталистических держав в Китае во второй половине XIX в. официальная историография тщательно камуфлировала те уступки, которые маньчжурское правительство вынуждено было делать иностранцам К

И в-третьих, документы весьма произвольно препарировались при их публикации. Так, например, из текста Нерчинского договора (1698 г.) с Русским государством маньчжуры произвольно выбрасывали ту его часть, в которой говорилось об оставлении не- разграниченными земель к югу от реки Уди, и пытались включить эти территории в сферу своего господства [16].

Вместе с тем, следуя китайской традиции, цинские историографы коллекционировали и обобщали огромный документальный

материал, относившийся к делопроизводству высших государственных органов империи—Государственной канцелярии, Государственного совета, министерств и других учреждений. Эта документация была положена в основу одного из главных трудов по интересующей нас теме—«Да Цин личао шилу» («Хроника великой династии Цин»), публикация которого была осуществлена в Токио в 1937—1938 гг. При всей несомненной ценности этого источника, пользуясь им, следует иметь в виду, что для утверждения официальной версии событий, особенно при захвате земель соседних стран и народов, в документы сознательно закладывалась широкая дезинформация. Именно поэтому зачастую факты, установленные с достаточной достоверностью по другим источникам, противоречат трактовке событий, содержащейся в «Шилу». Такого рода противоречия нередки и в самой хронике.

Многие же важные документы, раскрывающие деятельность цинской дипломатии, но не устраивавшие авторов цинской версии событий, в «Шилу» просто не включались. Сравнение материалов «Шилу» с русскими и другими европейскими документами дает основание подтвердить оценку американского исследователя отношений цинского Китая с Голландией Дж. Уиллса, писавшего: «Китайские официальные записи совершенно неудовлетворительны; существует целый ряд важных имперских эдиктов, которые я имел в полном голландском переводе, но которых и следа не нашел в «Шилу» («Правдивых записях») и других компиляциях» К

Таким образом, к началу XX в. маньчжуро-китайская феодальная историография создала картину внешних связей цинской империи, искаженную в трех направлениях: а) концептуальном, б) в плане интерпретации отдельных событий, в) прямой фальсификацией документальных источников. Это выдвигало перед исследователями на первый план проблему критического переосмысления наследия феодальной эпохи.

XX век принес Китаю освобождение от маньчжурского ига — было сброшено господство маньчжурской Цинской династии; в ходе длительной борьбы, поддерживаемая международным коммунистическим и рабочим движением, силами социализма во главе с Советским Союзом, китайская революция создала возможность положить конец империалистической агрессии в Китае и вывести страну и ее народ на путь социального прогресса. В этих условиях произошло ожесточенное столкновение буржуазно-националистической, великоханьской идеологии с идеями социализма и пролетарского интернационализма, носителями которых становятся трудящиеся Китая, руководимые Коммунистической пар- тией.

1 Цит. по: the Chinese World Order. Cambr. Mass, 1968, p. 226.

Буржуазно-националистическая гоминьдановская историография по проблемам формирования нынешних границ Китая не старалась, да и в силу своей великодержавной националистической сущности и не могла всерьез пересмотреть обветшалые феодальные концепции. Она постаралась их лишь подновить и взять на вооружение.

Но при этом основной акцент буржуазно-националистическая историография сделала на события XIX в. Пытаясь использовать в своекорыстных целях революционный потенциал национально- освободительного движения китайского народа, идеологи правого крыла национальной буржуазии, спекулируя на периоде национального унижения Китая западными державами, выдвигают реваншистский тезис о необходимости «возвращения» китайской ирриденты, т. е. территорий, утраченных Цинской империей в пору ее кризиса.

Одной из первых работ такого плана была книга Су Яньцуна «Общая тенденция изменения границ Китая» вышедшая вскоре после Синьхайской революции. Вслед за ней широкое распространение получила работа Хуа Циюня «Границы Китая» [17]. Автор был, пожалуй, крупнейшим гоминьдановским специалистом в этой области. Книга была завершена весной 1930 г., вскоре после провокаций гоминьдановцев на КВЖД, налетов на территорию СССР и разрыва советско-китайских отношений. Концепция Хуа Циюня, отражавшая официальные настроения правых кругов гоминьдана, была основана на великоханьском шовинизме, соединенном с антикоммунистическими и антисоветскими установками.

Во главу угла позиции автора была положена идея необходимости «возвращения» Китаю «утраченных» им земель. «Старые границы Китая» заключали в себе, по утверждению автора, огромные территории, пролегавшие между Камчаткой и Сингапуром, озером Балхаш и Филиппинами. Корея, Бирма, Вьетнам, Бутан рассматривались как «уступленные» «даннические государства», находившиеся в пределах «старых границ». Значительные участки советских дальневосточных земель с островом Сахалин, часть Казахстана и среднеазиатских республик СССР, участки афганской и индийской территорий, архипелаг Рюкю также включались в «потери» Китая. Монгольская Народная Республика вообще игнорировалась как суверенное государство и помещалась в современных границах Китая. Морские рубежи страны простирались за сотни и тысячи миль от материка, охватывая острова Во- сточно-Китайского и Южно-Китайского морей. Специальная карта в главе «Пересмотр границ и утраченные территории» иллюстрировала эту намечаемую программу территориальной экспансии \

В книге рассматривалась система политических, экономических и культурных мероприятий, направленных на быстрейшую китаи- зацию неханьских народов в пограничных районах Китая. Уходившие в средневековье и древность исторические связи Кореи, Сибири, Средней Азии, Афганистана, Индии и Вьетнама с Китаем анализировались в свете попыток автора доказать «исторические права» Китая на соответствующие территории в зоне его границ. Хуа Циюнь ставил под сомнение многие договорные акты, олределявшие прохождение рубежей страны, «обосновывал » притязания гоминьдановского правительства на советско-китайской, китайско-бирманской и китайско-индийской границах.

Методология Хуа Циюня была взята на вооружение его последователями, которые стремились дополнить его «аргументацию» и постоянно подогревать реваншистские настроения в связи с взаимоотношениями Китая с соседями по вопросам границ.

Особое значение гоминьдановские авторы в 30—40-е годы придавали подрыву национально-освободительного движения некитайских народов, населяющих значительные территории в пограничных районах страны. Фактически отрицалось право этих народов на самостоятельное историческое развитие, их исторические связи с Китаем преподносились как некое стремление приобщиться к высшей цивилизации, которая, в свою очередь, являлась миссией для «варваров». Под лозунгом создания «единой государственной нации» проповедовалась идея закономерности ассимиляции неханьских народов, а все рассуждения об улучшении административной системы, экономики, транспорта, образования на окраинах Китая были направлены лишь на оправдание правительственных мер по китаизации пограничной зоны.

Следует отметить, что еще в годы гоминьдановского господства в Китае коммунистами-интернационалистами была сформулирована принципиальная программа революционных сил страны по национально-территориальному вопросу. В противоположность гоминьдановским лозунгам «равенства наций» и «республики пяти наций» на Первом Всекитайском съезде советов, проходившем осенью 1931 г. в Жуйцзине, было заявлено, что «Китайская советская республика категорически и безусловно признает право всех наций на самоопределение» [18].

«Это значит,— подчеркивалось в резолюции съезда по национальному вопросу,— что в таких районах,, как Монголия, Тибет, Синьцзян, Юньнань, Гуйчжоу и др., в которых большинство населения принадлежит к иной, не китайской национальности, трудящиеся массы этих национальностей имеют право сами определять: желают ли они выйти из Китайской советской республики и создать свое независимое государство, или же они желают войти в Союз советских республик, или образовать автономную область в Китайской советской республике. Китайская советская республика будет всемерно помогать и содействовать всякой борьбе малых народов против империализма, китайских милитаристов, помещиков, чиновников и торгово-ростовщического капитала. Китайская советская республика будет поддерживать также национально-революционное движение и борьбу национальностей, уже добившихся независимости, как, например, Внешняя Монгольская народная республика, против наступления и угроз империалистов и гоминьдановских милитаристов» [19].

Таким образом, великоханьские концепции националистически настроенных авторов буквально с самого начала выпуска ими официальной литературы получили отпор со стороны прогрессивных революционных сил Китая.

Но даже гоминьдановское правительство считалось с международными актами, определявшими прохождение границ Китая. В официальных дипломатических документах оно не решалось ставить вопрос о «пересмотре» рубежей страны. Правда, в неофициальном порядке уже в середине 20-х годов был выработан метод так называемой «картографической агрессии», применяя который на издававшихся картах в состав Китая включали значительные районы сопредельных стран [20].

*     * *

После победы народной революции и создания КНР история формирования границ Китая продолжает оставаться одним из наиболее острых участков борьбы интернационалистской и националистической идеологии. Причем если для пересмотра и критики гоминьдановских концепций историческая наука КНР делает первые и довольно робкие шаги, касаясь истории отношений Китая с царской Россией и Советским Союзом, то протаскивание националистских «вариантов» территориального становления китайского государства происходит весьма активно. В то же время в борьбе против революционных завоеваний китайского народа и неханьских народов, населяющих КНР, против идей интернационализма и дружбы с соседними странами, в первую очередь с СССР, гоминьдановцы применяют постоянные целенаправленные наскоки, в которых великоханьский шовинизм выдается за «истинный патриотизм», а размеры территориальных вожделений служат своеобразным мерилом «величия национального духа». Так, выпускаются книги вроде пресловутого «Исследования о Сибири — китайской территории обитания сяньби» некоего Ван Су \ многочисленных «историй агрессии» России в Китае, среди которых, вероятно, первое место занимает пасквиль У Сянсяня, выдержавший с 1954 по 1973 г. семь изданий и рекомендованный в качестве пособия для чанкайшистских учебных заведений [21].

В КНР предпринимаются первые попытки «подражать» такого рода «историческим исследованиям». Весьма примечательным явился выход в свет книги Лю Пэйхуа «Краткая история современного Китая» [22]. Подобно Хуа Циюню, автор воспроизводил карту «утраченных» Китаем территорий, куда включал либо полностью многие соседние государства, либо значительные участки их территории. Эта публикация вызвала протесты общественности граничащих с КНР стран.

О том, что выпуск такого рода литературы в КНР не был случайным явлением, свидетельствовало то, что руководство КПК оставило без ответа в период борьбы с буржуазными правыми элементами в 1957 г. их заявления о наличии нерешенных территориальных и пограничных вопросов между Китаем и Советским Союзом [23].

Открытый отход руководства КПК от марксизма-ленинизма, закрепление у власти в ходе так называемой «культурной революции» маоистской группировки и создание ею режима военно-бюрократической диктатуры привели в идеологии к резкому сдвигу вправо. Это сказалось и на разработке истории формирования границ Китая. Интерпретация как истории собственно китайского государства, так и истории его соседей, истории международных отношений на Дальнем Востоке, в Центральной и Юго-Восточной Азии, истории географических открытий, данных этнографии и топонимики, археологии и литературоведения в КНР подчиняется оправданию великодержавного гегемонистского курса пекинских руководителей Это приводит к полному смыканию маоистских интерпретаторов истории формирования границ Китая с гоминь- дановскими идеологами и историками.

В основе построений и тех и других лежит великоханьский националистический подход к территориям сопредельных с Китаем государств как к «утраченным» китайским землям. «Исторический реестр» территориальных требований Китая, предъявляемых к соседним государствам, заимствован маоистами у гоминь- дановцев. Цели и методы этой политики ирредентизма фактически совпадают, хотя на Тайване упрекают Пекин в некоторой «нерешительности» в осуществлении экспансионистских программ. Пекинские власти реагируют на эти упреки нагнетанием напряженности на границах. В КНР ни разу не подвергалась критике гоминьдановская территориально-пограничная политическая программа.

Тот же великоханьский националистический подход характерен и для маоистской интерпретации истории формирования границ Китая. Сущность его была официально сформулирована МИД КНР в документе от 8 октября 1969 г.[24] Она состоит в следующем: «Еще более двух тысяч лет тому назад Китай стал единым многонациональным государством. И Китай всегда как многонациональное государство существовал в мире независимо от того, как сменялись одна за другой феодальные династии и какая национальность была правящей в стране».

Нетрудно увидеть, что этот постулат является отражением выдвинутой в свое время гоминьдановскими идеологами теории «единой государственной нации», под прикрытием которой проводилась насильственная ассимиляция неханьских народов, населяющих свыше 60% территории Китая. Спекулируя на том, что не- ханьские народы порою подвергались нашествию китайских армий, а в иные эпохи эти народы порою сами, вторгаясь в Китай, лишали его политической самостоятельности и образовывали на его базе великие империи прошлого, в издаваемых в КНР публикациях, и в частности в упомянутой «Истории агрессии царской России в Китае», Юй Шэну и другие пытаются свести историю чжурчжэней, монголов, тюрков и целого ряда других народов к истории «единого и неделимого» китайского государства. Это перечеркивает право на самостоятельное историческое развитие неханьских народов, на протяжении тысячелетий вступавших в культурные, политические и экономические контакты с Китаем, создавших свою государственность и культуру, внесших свой вклад в мировую историю.

Как же конкретно используется этот тезис о «едином многонациональном» китайском государстве в «исторических» сочинениях, публикуемых в Пекине? Нынешние китайские авторы утверждают, что посылал ли Китай при династиях Хань и Тан свои армии далеко за пределы страны, создавали ли на базе Китая и сопредельных стран свои империи кидани (Ляо), чжурчжэни (Цзинь), монголы (Юань) и маньчжуры (Цин), вторгалась ли Цинская империя в русское Приамурье или захватывала монгольские земли — все это были события внутри китайского государства, а подавление борьбы некитайских народов за свою самостоятельность преподносится на страницах пекинских изданий как «усмирение» тех, кто «выступал за раскол родины».

Обращаясь, например, к истории Джунгарского ханства и его борьбы с цинской экспансией, в Пекине объявили ойротов «ветвью одного из народов нашей страны — монголов». Отсюда по «логике» пекинских псевдоисториков история Джунгарского ханства развивалась следующим образом: «В 1677 г. вождь джунгарских монголов — ойротов Галдан провозгласил себя ханом и стал само- стийничать. После этого джунгарские вожди то покорялась цин- скому правительству, то непрерывно занимались расколом родины. В 1755 г. династия Цин усмирила мятеж в Джунгарии. Это было внутреннее дело Китая, а вовсе не завоевание одного государства другим» [25]. Это не что иное, как буквальное повторение версии захвата Цинами Джунгарии, которая была выработана еще имперскими историографами в XVII—XIX вв.[26] Несостоятельность этой версии давно доказана на большом документальном материале [27]. Но для ее доказательства даже терминологию пекинские псевдоисторики не постеснялись позаимствовать из хроник и сочинений времен императорского Китая. Что касается исторических реальностей, представим себе, что кто-либо попытался бы европейскую историю интерпретировать как события, скажем, в рамках «единого французского государства», независимо от того, шли ли наполеоновские армии покорять германцев, итальянцев и славян, или войска союзников вступали в Париж. Очевидно, такая затея была бы квалифицирована хуже, чем шарлатанство...

Как для гоминьдановской, так и для маоистской концепции «пограничных проблем» Китая характерен воинствующий экспансионизм, прикрываемый рассуждениями о значении границ для национальной обороны страны. При этом, если стратегия национальной обороны с точки зрения характеристик границ страны рассматривалась гоминьдановскими авторами в основном в период реальной японской экспансии на континенте, то нынешние китайские авторы, пренебрегая качественно иным характером границ КНР (ее соседями на материке ныне являются лишь социалистические и развивающиеся государства), выдумывают в пропагандистских целях мифы об «окружении Китая» враждебными государствами, об «угрозе с Севера». Маоистские установки на подготовку к войне в пропаганде чаще всего освещаются на материале пограничных районов.

И наконец, пекинской концепции не в меньшей мере, чем гоминьдановской, присущ злобный антисоветизм. Китайскому читателю вновь стремятся доказать, что между КНР и Советским Союзом якобы существует «оставленный историей сегодняшний вопрос о китайско-советской границе».

Таким образом, исторической науке КНР не только не удалось преодолеть националистические настроения феодальной и гоминьдановской историографии, дать отпор идеологическому наступлению тайваньской пропаганды в области истории формирования и нынешнего положения границ КНР, но и, более того, маоистами были в зародыше подавлены попытки критического переосмысления исторического материала в этой области. Пережив глубокий кризис, а затем и полный запрет в годы «культурной революции», современная китайская историография превратилась ныне в сумму официозных пропагандистских материалов, обслуживающих потребности экспансионистского, антисоциалистического внешнеполитического курса маоистской группировки. На этом пути ее линия развития практически совпала с курсом буржуазно-националистической пропаганды гоминьдановцев.

Историческая наука КНР, переживая пагубное воздействие маоизма, в вопросах истории и нынешнего состояния границ Китая скатилась на великодержавные, националистические позиции и фактически оказалась в одном русле с феодальной и гоминьдановской историографией. Буржуазная синология и империалистческая пропаганда под маской объективизма пытаются подыгрывать маоистским фальсификаторам исторического процесса, рассчитывая на обострение политических взаимоотношений государств рассматриваемого региона.

Марксистско-ленинское китаеведение и востоковедение изучают объективные процессы и вытекающие из них закономерности складывания многонационального государства, каким является КНР. В настоящее время перед исследователями стоят большие задачи в области создания конкретно-исторических и комплексных трудов, дающих реальную картину формирования государственной территории и границ КНР. Существенную роль в этом должна сыграть разработка теоретических и методологических проблем данной отрасли китаеведения, а также синтезирование достижений национальных исторических школ.

Борьба против великоханьского гегемонизма и экспансионизма пекинских лидеров в их подходе к границам с соседними государствами выходит за рамки чисто научной проблемы, так как здесь вопросы истории теснейшим образом связаны с выработкой практической политики. Это налагает на историков особую ответственность в выполнении их миссии. Ведь пограничная политика нынешних руководителей Китая является важной частью их общего внешнеполитического курса, сущность которого с глубочайшей научной точностью была вскрыта на XXV съезде КПСС. «Большую опасность для всех миролюбивых народов,— подчеркнул в Отчетном докладе ЦК КПСС Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л. И. Брежнев,— представляют лихорадочные попытки Пекина сорвать разрядку, не допустить разоружения, сеять недоверие и вражду между государствами, его стремление спровоцировать мировую войну, а самому погреть на этом руки. Такая политика Пекина глубоко противоречит интересам всех народов» [28].

«Проблемы Дальнего Востока»,

1978,  № 4, стр. 29—40.




[1] Юй Шэну и др. История агрессии царской России в Китае. Пекин, 1978 (на кит. яз.).

[2] «Мировая гегемония — неизменная цель царской России». Пекин, 1978 (на кит. яз.).

[3] «Ложь советских ревизионистов и историческая реальность». Пекин, 1978 (на кит. яз.).

[4] Юй Шэну и др. История агрессии царской России в Китае, стр. 1.

6 Там же, стр. 2.

[6] Там же, стр. 3.

[7] Там же, стр. 89.

[8] Там же, стр. 221—222.

[9] В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 30, стр. 351.

[10] Р. В. Вяткин. Историческая наука в КНР.— «Историческая наука в КНР». М., 1971, стр. 3—4.

[11] О. Л. Фишман. О политике Цинов в области идеологии.— «Маньчжурское владычество в Китае». М., 1966, стр. 180.

[12] Spence /. D. Emperor of China. Self-portait of K’ang-hsi. N. Y., 1974, p. 86.

s Ibid., p. 88.

[14] Ibid., p 85—86.

[15] О. Б. Борисов, Б. Т. Колосков. Советско-китайские отношения. ML,

1977,   стр. 105.

[16] «Русско-китайские отношения в XVII в.», т. II, стр. 43.

[17] Хуа Циюнъ. Границы Китая. Шанхай, 1932 (на кит. яз.).

[18] «Советы в Китае». М., 1933, стр. 440.

[19] См. Е. Д. Костиков. Политическая картография на службе великодержавного национализма.— «Проблемы Дальнего Востока», 1973, № 4, стр. 440.

[20] Там же, стр. 86.

[21] У Сянсян. История агрессии русского империализма в Китае. Изд. 7. Тайбэй, 1973 (на кит. яз.).

[22] Лю Пэйхуа. Краткая история современного Китая. Пекин, 1953, Изд. 2, 1954.

[23] См. О. Б. Борисов, Б. Т. Колосков. Советско-китайские отношения, стр. 265.

[24] «Жэньминь жибао», 9.Х. 1969. В начале 1974 г. этот документ был издан в виде отдельной брошюры.

[25] «Лиши яньцзю», 1974, № 1, стр. 120.

[26] См. «Высочайше утвержденные стратегические планы усмирения джунгар». Б. м., 1772; Хэ Цютао. Об усмирении Чжунгарии в XVIII в.— «Шофан бэйчэн», т. 2, цзюань 4.

[27] См. Л. И. Думал. Аграрная политика цинского правительства в Синьцзяне в конце XVIII века. М.—Л., 1936; И. Я. Златкин. История Джунгарского ханства (1635—1758). М., 1964; Б. П. Гуревич. Великоханьский шовинизм и некоторые вопросы истории народов Центральной Азии в XVIII— XIX вв.— «Вопросы истории», 1974, № 9; В. А. Моисеев. К вопросу об историческом статусе «Джунгарского ханства».— «Тезисы и доклады 6-й научной конференции «Общество и государство в Китае»», т. I. М., 1975.

[28] Подробнее см. «Международная жизнь», 1972, № 6, стр. 14—29.