Наукова бібліотека України

Loading
С. Л. Тихвинский. Великоханьский гегемонизм и историческая наука в КНР
Политология - Территориальные притязания Пекина: современность,

Внешнеполитические акции пекинского руководства последних лет и опубликованные в КНР после X съезда КПК статьи и материалы на исторические темы наглядно свидетельствуют о том, что содержавшиеся в докладе Ван Хунвэня на X съезде КПК «Об изменениях в Уставе партии» заверения, что Китай должен «при любых обстоятельствах, придерживаться принципа «никогда не претендовать на гегемонию» и «не быть сверхдержавой», были исключительно отвлекающим маневром, а главная цель руководства — установление владычества над миром — продолжает оставаться неизменной *.

В 1974 г. маоистское руководство развернуло широкую идеологическую кампанию «критики Линь Бяо и Конфуция», в которую были широко вовлечены и китайские историки. В ходе этой кампании историки должны были искать исторические «оправдания» эксцессам «культурной революции», культу личности Мао Цзэдуна, выискивать и поставлять все новые и новые исторические «факты» для подкрепления мессианской маоистской версии «национальной судьбы» Китая. В советской печати уже был дан подробный анализ сущности исторических атрибутов, используемых в кампании «критики Линь Бяо и Конфуция» !. Под предлогом реализации маоистской установки «гу вэй цзинь юн» («использовать древность на службе современности») была, по существу, перечеркнута прежняя идеологическая установка — «хоу цзинь бо гу» («делать упор на современность и меньше писать о древности»). Вся китайская пресса в 1973—1976 гг. была заполнена статьями на темы древней и средневековой истории Китая, в которых восхвалялись императоры и государственные деятели — последователи философского и политического направления легистов («законников») и поносились политики и философы-конфуцианцы. Полностью игнорировался тот факт, что и конфуцианство и легизм были идеалистическими философскими и идейно-политическими школами, обслуживавшими нужды правящего феодального класса, что у легистов пренебрежение к трудящимся массам, игнорирование их справедливых жизненных требований носило подчас более откровенный и циничный характер, чем у конфуцианцев (признание необходимости всемерного «оболванивания народа», отказ от распространения образования, апологетика войн и насилия и т. п.).

Вся эта шумиха вокруг истории междоусобной борьбы конфуцианцев и легистов понадобилась Мао Цзэдуну не только для оправдания расправы со своими политическими противниками[1], но и для пересмотра с великоханьских позиций всей прошлой истории Китая, утверждения новой, великодержавной интерпретации истории Китая и всего человечества в сознании молодого поколения Китая.

Китайская молодежь уже с начала 60-х годов стала воспитываться в духе пренебрежения ко всему иностранному (в первую очередь советскому), в духе идеализированной трактовки завоевательной политики древнего и средневекового Китая, «классичности» всего китайского, а с 1966 г. на шесть лет была вообще лишена исторического образования и вынуждена сведения по истории Китая и всего мира черпать лишь из сочинений «великого кормчего» и хунвэйбиновских «дацзыбао» и листовок.

Среди потока статей, к месту или не к месту поносящих Линь Бяо и Конфуция, возвеличивающих внутриполитические деяния Цинь Шихуана и оправдывающих его политику жесточайших репрессий и террора, восхваляющих сторонников легизма и т. п., с весны 1974 г. все громче звучали голоса откровенных трубадуров агрессивной внешней политики КНР, умышленно превозносящих внешнюю политику того же Цинь Шихуана, а также ханьского императора Уди и др. Идеализация территориальной экспансии Китая в годы царствования этих деспотов имеет открытую антисоветскую и антимонгольскую направленность, враждебность к соседним с КНР Вьетнаму и Корее, поскольку в те годы китайские войска захватывали и на длительное время оккупировали территории соседних стран. Еще в 1972 г. в брошюре Хун Шиди о Цинь Шихуане воспевалась его завоевательная политика, а созданная им империя объявлялась «многонациональным единым государством, являвшимся выражением общих чаяний различных национальностей нашей родины в ту отдаленную эпоху»

В мае 1974 г. «Жэньминь жибао» начала кампанию по обвинению конфуцианцев периода западной ханьской династии в стремлении капитулировать перед северными соседями Китая — сюнну, проводя прямую аналогию между древними конфуцианцами и Линь Бяо, который якобы ратовал за капитуляцию Китая перед его северным соседом — Советским Союзом.

Появление такого рода статей, проводящих вульгарные антиисторические параллели с современностью, свидетельствует, среди всего прочего, о наличии оппозиционных антисоветской маоистской внешней политике сил внутри КНР. Это именно о них, а не о конфуцианцах III в. до н. э. в следующих выражениях упоминается в «Жэньминь жибао»: «Конфуцианцы нападали на «войну сопротивления» сюнну, называя это отказом от принципов добродетели и решением проблем военным путем. Они говорили, что нет коренных причин для столкновения, и во всем обвиняли нескольких влиятельных придворных, которые настраивают императора на войну, утверждая, что она неизбежна. Они вопили, что война сопротивления гибельна для государства, для нас бесполезны земли на границе, большая армия ложится невосполнимым бременем на народ. Они предлагали отозвать войска и прекратить столкновения на границе. Конфуцианцы утверждали, что между двумя великими государствами должно быть согласие, и предлагали уничтожить оборонительные сооружения на границе и начать переговоры с сюнну на основе взаимовыгодных условий. Кроме того, они хотели заключить реакционный политический союз с сюнну- агрессорами» [2].

Еще более «модернизируя» историю отношений Китая с сюн- ну в III в. до н. э. и недвусмысленно намекая на ведущиеся в настоящее время между КНР и СССР переговоры по пограничным вопросам, «Гуанмин жибао», в свою очередь, писала: «Конфуцианцы предлагали проявить добрую волю в отношении сюнну и проводить политику, направленную на достижение мирного соглашения с ними. Они предлагали отказаться от военных действий и перейти к обмену посланиями, в которых следует заявить об отказе от применения силы» (выделено мной.— С. Т.) [3], в то время как легисты «решительно выступали за усиление подготовки к войне, подготовки к нанесению удара по сюнну, ратовали за то, чтобы «войной уничтожить войну» [4].

Одновременно печать КНР восхваляет действия Сан Хуняна, сановника ханьского императора Уди, против сюнну. Сан Хунян заявил, что «с этими злобными врагами решительно не может быть никаких договоров, с ними можно только вести оборонительную войну до их поражения», «призывал войной добиться почтительности сюнну» и говорил, что «невозможно ослабить сюнну, пока не справишься с тем, что ослабляет нас изнутри» [5].

Другая личность, заслужившая безмерную похвалу маоистов,— военный стратег западной ханьской династии Чао Цо, который, по словам китайских газет, «призывал дать отпор сюнну», предлагал «вести активную подготовку к войне», «побольше запасать зерна», «воспитывать и обучать солдат вести работу по строительству и укреплению границ», «переселить народ для укрепления северных рубежей». Он считал необходимым вести активную подготовку к войне, чтобы «войной избавиться от войны» [6]. Вот уж действительно выдающаяся личность, за два тысячелетия до Мао Цзэдуна предвосхитившая его «новейшие» указания!

0     том, что возвеличивание Чао Цо и его идей в КНР носит организованный характер, свидетельствует множество посвященных ему статей в центральной печати, написанных сплошь и рядом от имени людей, не обладающих специальной исторической или даже достаточной общеобразовательной подготовкой. В этих статьях в «прикладном» плане комментируются те или иные моменты соответствующих «установочных» статей китайской пропаганды. Так, например, «теоретическая группа» 6-й роты Н-ской части войск пекинского гарнизона в статье «Создавать заставы, готовиться к войне, отражать нашествие» рассуждает о взглядах и военных идеях Чао Цо, подчеркивая, что эти идеи «помогают также и в дальнейшем усилении подготовки к войне, борьбе против подрывной деятельности и агрессии со стороны империализма и социал- империализма» К

Обращает на себя внимание и явная противоречивость позиций и оценок в статьях, посвященных борьбе с сюнну в III — II вв. до н. э. Так, Лян Сяо, выступающий на страницах «Хунци» в защиту политики ханьского императора Уди (годы правления 140— 87 до н. э.), направленной против сюнну, характеризует войны с сюнну как «справедливые войны против захватчиков»... которые, «алчно пуская слюни длиной в три чи (аршина, локтя.— С. Т.), зарились на западную Хань как на кусок отборного мяса» [7]. Тянь Кай же в угоду великодержавной теории извечно «многонационального Китая» утверждает, что сюнну — это вовсе не внешние враги; «Китай — многонациональное государство», а «сюнну исторически были одной из народностей Китая» [8].

В то же время столь широкое и навязчивое использование на страницах периодической печати КНР тематики из области древней и средневековой истории в целях политической борьбы с противниками не может не вызвать законных вопросов. Ведь нельзя, например, всерьез воспринимать призывы «Жэньминь жибао» к изучению материалов глубокой древности, написанных архаичным, недоступным для современного читателя языком, чтобы «взять на вооружение» ряд положений легистов и использовать их «в интересах современной классовой борьбы», или призывы изучать опыт истории после смерти Цинь Шихуанди, когда «представители реставрации рабовладельческих сил изменили легистской линии Цинь Шихуанди, стали конфуцианцами и способствовали гибели династии Цин» [9]! Видимо, маоистам крайне необходимо постоянно отвлекать внимание читателей, особенно молодежи, от актуальных экономических и внутриполитических проблем современного Китая, и этим целям среди прочего они вынуждают служить историческую науку в КНР.

В середине декабря 1974 г. в Пекине поступил в продажу № 1 журнала «Лиши яньцзю» («Исторические исследования») за 1974 г.[10] Возобновление выхода главного научного журнала китайских историков после почти восьмилетпего перерыва, вызванного мрачными событиями так называемой «культурной революции», можно было бы только приветствовать, если бы на страницы этого журнала маоисты не выплеснули очередную порцию безудержного антисоветизма и махрового великоханьского гегемонизма.

В журнале помещены подряд три статьи: «Отпор клеветникам (Относительно некоторых вопросов китайско-советской границы)», «Первопроходцы или вторгшиеся в Китай грабители?» и «Исторические доказательства (Исследование подписи на стеле в кумирне Юннинсы в Нургане при династии Мин)» *, авторы которых задались целью извратить историю русско-китайских и советско-китайских отношений, исторически «обосновать» абсурдные территориальные притязания маоистов на земли советского Дальнего Востока и Средней Азии. Все три статьи пропитаны духом великоханьского высокомерия, пренебрежения к другим народам. Первая статья к тому же от начала до конца напечатана грубыми ругательствами, заимствованными из лексикона хунвэйбинов периода пресловутой «культурной революции», и шаманскими заклинаниями по адресу Советского Союза.

Автор статьи «Отпор клеветникам (Относительно некоторых вопросов китайско-советской границы)» скрылся под псевдонимом Ши Юйсинь (что означает дословно «Историк, обновляющий Вселенную»). Судя по всему, статью, как это теперь принято в Китае, писал большой коллектив авторов. По форме и содержанию она во многом совпадает с известным «Документом МИД КНР» от 8 октября 1969 г., развивая на историческом «материале» сформулированные в нем великодержавные шовинистические тезисы.

В начале статьи Ши Юйсинь обвиняет советских ученых в оправдании «захватов царской Россией китайской территории» на Дальнем Востоке, в бассейне Амура и Уссури, и в Средней Азии, «я востоку и югу от озера Балхаш», а также в том, что они якобы «создают общественное мнение на потребу новым территориальным притязаниям» Советского Союза к Китаю и «раздувают анти- китайскую истерию» [11]. После такого рода преамбулы Ши Юйсинь переходит к изложению мнимых «исторических доказательств» принадлежности указанных выше территорий к Китаю. Мы не задаемся целью детального разбора каждой из тем этой тенденциозной статьи; остановимся лишь на тех ее положениях, которые свидетельствуют о великоханьских, гегемонистских концепциях автора.

  1. Основной постулат Ши Юйсиня заключается в том, что все земли, на которые когда-либо в ходе более чем двухтысячелетней истории, во времена рабовладельческих или феодальных империй в Китае, в ходе завоевательных войн и набегов, вступали войска предков нынешних китайцев, по праву и сегодня должны считаться принадлежащими КНР, а проживавшие на этих землях в различные исторические периоды народы, на тот или иной срок насильственно включавшиеся в состав ханьской, танской, юаньской (т. е. монгольской) или цинской (т. е. маньчжурской) империй, должны считаться китайцами!

Такой великоханьский, гегемониетекий подход не имеет ничего общего с марксизмом-ленинизмом, грубейшим образом нарушает коренное положение исторической науки относительно неуклонного соблюдения принципа историзма при рассмотрении тех или иных явлений общественной жизни. Ведь если принять этот постулат «Обновителя Вселенной», то выходит, что итальянские фашисты имели «основания» провозгласить себя прямыми наследниками античной Римской империи и на этом основании претендовать на территории Англии, Франции, Бельгии, ФРГ, Испании, Португалии, ряда Балканских стран, независимых государств Северной Африки, стран Ближнего Востока. До каких нелепиц можно договориться, если на основе указанного выше маоистского постулата пытаться, отбрасывая принцип историзма, требовать сегодня восстановления былых границ таких некогда могущественных империй и сатрапий, как империи Дария, Александра Македонского, Чингисхана, Великих Моголов, Османов, Габсбургов и т. п., а великое множество народов, народностей и племен, когда- то проживавших в пределах этих империй, сегодня произвольно называть иранцами, греками, монголами, узбеками, турками или австрийцами!

«Обновитель Вселенной» не задумывается над тем, как нелепо звучат его доводы об «исконной принадлежности» Китаю дальневосточных и среднеазиатских земель Советского Союза только на том основании, что при ханьской династии, в 60 г. до н. э., было создано кратковременное наместничество Западного края, награждавшее отдельных правителей и вождей народов и племен, возможно проживавших две тысячи лет тому назад на части территории нынешних среднеазиатских республик, различными пышными, но чисто символическими китайскими аристократическими титулами (стр. 119), или на том основании, что в первой половине VIII в. империя Тан вела завоевательные войны с народами шивэй и мохэ, населявшими бассейн Амура, и создала специальные административные органы для управления временно захваченными землями и для сношения с вождями туземных племен (стр. 114). Известно, что Юлий Цезарь и его легионы создавали на завоеванных римлянами Британских островах, галльских и германских землях, а также в Северной Африке и Малой Азии свои органы власти, но разве на основании этих фактов можно ставить вопрос о том, что современной Италии принадлежат те или иные европейские, африканские или азиатские территории?

В опубликованных в Советском Союзе работах по всеобщей истории, истории СССР и истории Китая достаточно подробно и объективно освещены факты кратковременного пребывания войск империй Хань и Тан в Западном крае (так называемый Сиюй, территория современного Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР) во II—I вв. до н. э. Широко известен также тот факт, что в 751 г. на реке Талассе, близ современного города Джамбула, произошла битва между арабскими и китайскими войсками, но в то же время не менее известно и то, что в течение последующих десяти веков ни китайских войск, ни китайской администрации, ни китайского населения западнее пределов Великой китайской стены (современная провинция Ганьсу) не было. Лишь в середине

XVIII        в., при правлении династии Цин, маньчжуро-китайские феодалы в результате кровавой захватнической войны с независимым Джунгарским ханством захватили районы Джунгарии и Восточного Туркестана и, опираясь на свои воинские гарнизоны, стали беспощадно угнетать уцелевшее от резни коренное население «Новой территории» («Синь цзян»), как они стали официально именовать завоеванный край. Местное население «новой территории» — уйгуры, дунгане, монголы, казахи, киргизы, таранчи, таджики и др.— неоднократно восставали против захватчиков, а в 60—70-х годах

XIX       в. на время изгнали их из Восточного Туркестана и частично из Джунгарии. Лишь подавляющее численное превосходство цин- ских войск позволило им в ходе длительных военных действий восстановить к 80-м годам XIX в. свое колониальное владычество на «Новой территории».

Ши Юйсинь умалчивает в статье о том, что пребывание китайских войск в Восточном Туркестане и Джунгарии при ханьской и при танской династиях носило кратковременный характер и в длительных промежутках между периодами китайской военной оккупации (с I до VII и с VIII по XVIII в.) на этих территориях сменялись многочисленные этнические группы некитайского происхождения, многие из которых имели свои стабильные государственные образования. Говоря же о третьем завоевании Восточного Туркестана и Джунгарии маньчжуро-китайскими феодалами в середине XVIII в., Ши Юйсинь одним росчерком пера объявляет факт существования на этой территории независимого от цинской империи Джунгарского ханства ойротов «несусветным вздором советских ревизионистов» (стр. 120). По словам «Обновителя Вселенной», «ойроты были ветвью одного из народов нашей страны — монголов», получали аристократические титулы от императоров минской, а затем от императоров сменившей ее цинской династии. «В 1677 г. вождь джунгарских монголов-ойратов Галдан провозгласил себя ханом и стал самостийничать (язык-то какой! — С. Т.). После этого джунгарские вожди то покорялись цинскому правительству, то изменяли ему и непрерывно занимались расколом родины. В 1755 г. династия Цин усмирила мятеж в Джунгарии. Это было внутреннее дело Китая, а вовсе не завоевание одного государства другим» (стр. 120).

Вот так «Обновитель Вселенной» объявил несуществовавшим монголо-ойратское Джунгарское ханство, сложившееся в 30-х годах XVII в. и сыгравшее в свое время крупную роль в международных отношениях в Средней, Центральной и Восточной Азии *.

С исключительной жестокостью расправились цинекие войска с жителями Джунгарского ханства; в результате массового истребления мирного населения от народа, численность которого составляла не менее 600 тыс. человек, осталось в живых 30—40 тыс. человек, спасшихся бегством в Россию [12].

Ши Юйсинь не стал утруждать себя поисками убедительной аргументации для попытки оправдания агрессивных действий маньчжурского богдыхана Цяньлуна против суверенного государства Центральной Азии — Джунгарского ханства. Вместо этого он почти дословно повторил содержавшееся в «Документе МИД КНР» от 8 октября 1969 г. утверждение, что «усмирение (! —

С. Т.) цинской династией Джунгарии относилось к внутренним вопросам Китая» [13].

Один из «листов» Лифаньюаня — Трибунала внешних сношений цинекой империи, посланных в Российский сенат 18 июня 1763 г., свидетельствует об официальном признании цинским правительством того факта, что до 1757 г. ойратское государство было независимым от цинского Китая и соседним с ним государством, правители которого, как гласит текст листа, «вопреки здравому разуму... начали поступать надменно и необузданно», в результате чего были «усмирены» цинским императором, который затем присоединил его земли к своим владениям [14].

Большая часть статьи Ши Юйсиня посвящена попыткам «доказать», что коренное население Дальнего Востока и Приморья всегда-де считало себя китайцами. С той же легкостью, с которой Ши Юйсинь объявил ойратов «ветвью одного из народов нашей страны», он нарекает «китайцами» не только маньчжуров, но и народы Дальнего Востока — шивэй и мохэ, далеких предков современных эвенков, нанайцев, маньчжуров, гольдов, нивхов, ороче- нов и др.

Обрушивая на советских историков потоки яростной брани за то, что они смеют утверждать, что «маньчжуры не были китайцами, а цинская династия была иностранным господством над Китаем», «Обновитель Вселенной» вновь прибегает к геополитическим манипуляциям, заявляя, будто «всем известно», что «маньчжуры являются одной из народностей, живущих в Китае», и что тезис, будто «маньчжуры — одна из китайских народностей, а оба берега реки Амура являются китайской территорией», засвидетельствован не кем иным, как К. Марксом в статье «Русская торговля с Китаем», написанной в 1857 г. (стр. 115).

Рассмотрим сначала, что представляют собой в этническом отношении маньчжуры и их предки, а потом вернемся к поднятому Ши Юйсинем вопросу о высказываниях К. Маркса относительно маньчжуров и маньчжурского владычества в Китае.

К началу нашей эры территория современной Маньчжурии была заселена прототунгусскими племенами мохэ. В VII в. мохэ объединились в племенной союз во главе с Мофо Маньду. Отрядами из нескольких тысяч воинов мохэ нападали на соседей и нередко участвовали в войнах между Китаем и корейским государством Когуре. Вожди мохэ получали чины и награды от правителей и Китая, и Когуре. Например, известно, что 50 тыс. мохэ помогали Когуре в 654 г. отражать нападение войск правителей китайской империи Тан.

В 698 г. у наиболее развитого из мохэских племен — племени сумо возникло государство Чжэнь, в 712 г. переименованное в Бо- хай. Это раннефеодальное государство существовало по 926 г., когда оно было уничтожено киданями. Оно охватывало обширную территорию Южного Приморья, северо-восточную часть Кореи и юго-восточную часть Маньчжурии. Правители Бохая поддерживали оживленные дипломатические, экономические и культурные связи с танским Китаем, сохраняя, однако, свою государственную независимость и культурную самобытность. Ши Юйсинь «забывает» упомянуть о существовании государства Бохай. Вместо этого, кичась многовековостью истории Китая, он бездоказательно заявляет, что «более чем за столетие до основания Киевской Руси» район Приамурья в течение многих веков «управлялся правительствами нескольких династий Китая» (стр. 115).

Новая консолидация тунгусских племен после ослабления власти киданей была ускорена созданием другого феодального государства— чжурчжэней (1115—1234 гг.), распространивших свою власть на территорию Северного Китая и назвавших свою правящую династию «Анчун» или «Цзинь» («Золотой»). Как известно, государство чжурчжэней пало под натиском монголов.

Сложение собственно маньчжуров в единую народность завершилось в начале XVII в. созданием Нурхаци в 1616 г. феодального государства, названного с претензией на преемственность от государства чжурчжэней «Поздняя Цзин», а затем в 1636 г. сменившего наименование на «Цин» («Чистая»). В начале XVII в. появляется общее для всего края (северная часть Ляодунского полуострова) и народа наименование «Маньчжу» [15]. Язык, на котором говорили маньчжуры, принадлежит к тунгусо-маньчжурской группе алтайских языков и не имеет никакого сходства с китайским. Письменность маньчжуры заимствовали у монголов.

Возникнув как военно-племенное объединение, государство маньчжуров развивалось и укреплялось путем войн. Завоевав соседние племена, маньчжуры совершали беспрерывные походы в более отдаленные земли, грабя живущее там население, уводя пленных на маньчжурскую территорию, зачисляя всех здоровых мужчин в состав своих «восьмизнаменных войск». С 1618 г. маньчжуры начали регулярные нападения на пограничные китайские земли. В 1619 г. маньчжуры совершили первое вооруженное вторжение на территорию Кореи. Используя раздробленность Монголии и отсутствие единства действий монгольских феодалов, к 1636 г. маньчжуры овладели Южной Монголией, а после завоевания собственно Китая, длившегося с 1644 г. почти 30 лет, маньчжуры включили в состав своей империи и Северную Монголию (Халху).

Агрессивные внешнеполитические цели маньчжурской знати были сформулированы в 1633 г. на военном совете в следующих словах: «Когда наше государство свободно от насущных забот — совершать два похода в год, когда оно не свободно, то совершать один поход в год» ]. Этой же агрессивной политики маньчжуры придерживались и после завоевания ими Китая, вовлекая в нее китайскую феодальную верхушку, на классовый союз с которой опиралось их военно-политическое владычество. Ципская империя вела захватнические войны против русских поселений на Амуре, народов Джунгарского ханства, Тибета, Непала, Бирмы и Вьетнама.

В статье Ши Юйсиня как аргумент в пользу мысли «маньчжуры и китайцы — одна семья» приводятся сообщения китайских хроник времен династий Тан и Мин о попытках китайцев насаждать среди граничивших с их владениями на севере племен систему своеобразных буферных зон («цзими») путем привлечения на свою сторону отдельных племенных вождей, раздачи им щедрых подарков и пышных титулов (присвоение титулов сопровождалось более или менее регулярными подарками). Цель такой политики заключалась в раздувании непрерывных распрей между вождями племен и союзами племен, что, с одной стороны, препятствовало консолидации этих племен и союзов и предотвращало их согласованные набеги на Китай, а с другой — позволяло использовать вооруженные силы этих племен для нападения на соседние с Китаем независимые государства. Особенно распространилась такая политика правителей Китая в начале XV в. по отношению к предкам маньчжуров — чжурчжэньским племенам. Важнейшим средством политики ослабления и разобщения чжурчжэней было создание на их землях многочисленных административных округов — вэев, во главе которых оставались местные племенные вожди, приобретавшие в силу этого право периодического приезда на пограничные пункты Китая для ведения меновой торговли и получения подарков, приличествующих занимаемому ими положению. Политические и экономические выгоды, которые доставались чжурчжэньским вождям от взаимоотношений с империей Мин, в значительной степени способствовали популярности этой системы среди чжурчжэньских родов и племен и притоку в Китай все новых и новых «данников» с северо-востока. В XV в. империя Мин

1 И. С. Ермаченко. Политика маньчжурской династии Цин в Южной и Северной Монголии в XVII в. М., 1974, стр. 4.

проводйла по отношению к чжурчжэньским племенам серию последовательных мирных дипломатических акций, рассчитанных на освобождение этих племен из-под влияния Кореи и привлечение их к Китаю, а также их военную нейтрализацию.

Чжурчжэньские округа — «вэи», в соответствии с их характером и прямым назначением, носили название «цзими вэй» (т. е. «округа связывания (сковывания) сил»). Территория, занимаемая ими, никогда не считалась территорией, собственно принадлежащей империи Мин. Чжурчжэньские вожди, получавшие назначение главой округа (вэя), брали на себя обязательства определенной лояльности по отношению к Китаю в обмен на экономические и политические преимущества, которые давали им эти отношения с Китаем.

Политические преимущества были для чжурчжэньских вождей, занятых постоянной междоусобицей, подчас не менее существенны, чем экономические. Подчиненное положение того или иного чжурчжэньского вождя имело чисто внешнюю форму, выражаясь в «обязанности» периодически являться к минскому двору с символической данью. Система «дань — отдаривание» была одной из наиболее распространенных форм меновой внешней торговли Китая. Члены чжурчжэньских посольств, привозивших «дань», помимо «отдаривания» получали щедрые подарки от минского двора. Поездки начальников вэев в Китай отнюдь не были обременительными для чжурчжэньских вождей. Слабость фактического влияния империи Мин на чжурчжэней проявлялась в первую очередь в том, что китайские чиновники оставили в неприкосновенности институт местных вождей и весь внутренний уклад жизни чжурчжэньских племен. Императорская администрация лишь стремилась на основе традиционной китайской внешнеполитической доктрины «использовать одних варваров для обуздания других варваров», не допускать объединения различных чжурчжэньских племен.

С целью укрепления своего авторитета среди чжурчжэней минский двор предпринял в 1409 г. так называемую экспедицию Иши- ха на Амур. Минскому посланнику Ишиха, как о том свидетельствует надпись на стеле, установленной в кумирне Юннинсы, построенной по его приказу на скале Тыр на правом берегу Амура, приблизительно в 100 км от его устья, вменялось в обязанность «рассеять страхи и успокоить» местное чжурчжэньское население. Ишиха было также вменено в обязанность создать из вождей местных племен так называемый Нурганьский вэй — административное управление, ничем не отличавшееся по структуре от остальных чжурчжэньских вэев. Вся полнота власти в этом вэе была оставлена в руках местных вождей, не были назначены китайские наместники, не размещался гарнизон китайских войск. Ишиха посетил Нурганьский вэй несколько раз с 1409 по 1432 г.[16]

Экспедиции Ишиха совпали по времени с активизацией внешнеполитической и внешнеторговой деятельности минского двора при правлении императора Юнлэ и посылкой в общей сложности семи экспедиций под командованием флотоводца Чжэн Хэ в страны Юго-Восточной и Южной Азии и к берегам Африки в период с 1405 по 1433 г., в которых участвовало одновременно до 30 тыс. человек на 208 судах[17].

Об экспедициях Ишиха, однако, в отличие от экспедиций Чжэн Хэ почти не осталось исторических свидетельств. Это обстоятельство все-таки не мешает Ши Юйсиню утверждать, что «две каменные стелы, воздвигнутые в Телине правительством Мин в 1413 и 1433 гг. ... свидетельствуют... что этот район находился под юрисдикцией этой династии» и что Нурганьское управление осуществляло «надзор за проживавшими в этом районе монголами, чжурчжэнями и цзилими» (стр. 114). Но даже немногочисленные материалы об экспедициях Ишиха, приводимые в статье Чжун Миняня «Исторические доказательства», опубликованной в том же № 1 «Лиши яньцзю» за 1974 г. вслед за статьей Ши Юй-синя и преследующей те же цели, убедительно свидетельствуют о кратковременном, эпизодическом характере китайских экспедиций в этот район. Во всех без исключения китайских источниках земли, лежащие за пределами границ империи Мин в Ляодуне (кстати, четко отделенных укрепленной пограничной стеной), обозначались как «земли цзими», т. е. некитайских, «варварских» племен и народов, связанных определенными обязательствами (главным образом о ненападении) с Китаем.

Истолковывает же Чжун Минянь эти материалы, как и факт возведения Ишиха буддийской кумирни и установки в ней стелы, вопреки логике как «свидетельство» того, что «правительство Мин — правительство многонационального государства, а бассейн Амура — неотъемлемая часть границ династии Мин» (стр. 154). Но тот же Чжун Минянь признает, что стоило Ишиха покинуть район Телина, как местное население разрушило кумирню, причем это повторялось до 1432 г. неоднократно (стр. 151, 157). Чжун Минянь, следуя примеру «Обновителя Вселенной», делает антисоветский выпад, утверждая, будто в Советском Союзе-де скрывают факт существования минских надписей на Амуре, «не дают людям возможности знать их подлинное содержание» (стр. 144). Уместно напомнить, что сам памятник, как об этом широко известно, хранится в Приморском краеведческом музее имени В. К. Арсеньева во Владивостоке, а перевод надписи неоднократно публиковался в русской и советской научной печати. Последний, наиболее полный и точный перевод текста стелы был опубликован советским исто- риком-китаеведом Г. В. Мелиховым о чем китайские националисты по вполне понятным причинам умалчивают, сознательно вводя в заблуждение своих читателей.

В рассматриваемой нами статье Ши Юйсинь широко практикует, как уже отмечалось выше, вольное перескакивание через века и тысячелетия ради обоснования тезиса об «извечном» присутствии китайцев на тех или иных территориях, расположенных далеко за пределами их государственной границы. При рассмотрении истории соседних с Китаем чжурчжэньских племен «Обновитель Вселенной» также следует этому излюбленному приему, непосредственно связывая военно-дипломатические экспедиции Ишиха начала XV в. с событиями конца XVI в., когда один из чжурчжэньских вождей Нурхаци (Ши Юйсинь представляет его читателям в первую очередь как «чиновника Цзяньчжоуского вэя» (стр. 114), т. е. пытается выдать за «подданного» империи Мин) объединил под своим началом сперва родо-племениой союз «Мань- чжу», а затем ряд соседних чжурчжэньских племен и создал военно-феодальное государство «Поздняя Цзинь». Нурхаци, не раз громивший китайские войска и объединивший чжурчжэньские племена, проживавшие в Южной Маньчжурии, для борьбы с колониальной экспансией империи Мин, в трактовке Ши Юйсиня — добропорядочный и верноподданный китайский «чиновник», якобы «взявший на себя от династии Мин управление пограничной территорией Северо-Востока» (характерно, что китайские авторы в эту территорию совершенно произвольно включают и бассейн Амура). По Ши Юйсиню, происходил лирический «мирный переход власти» на обширных территориях Дальнего Востока, никогда не входивших ни в состав Китая, ни в состав государства маньчжуров «Поздняя Цзинь», от китайской империи Мин к «китайцу» Нурхаци.

Здесь уместно провести сравнение с историческими событиями, происходившими в свое время в странах Европы. Родо-племенная верхушка племен, неоднократно вторгавшихся в пределы Западной Римской империи в период так называемого великого переселения народов алеманов, бургундов, вестготов, остготов, гуннов, вандалов, лангобардов, франков и др., а также различных племен — участников крупных переселений на территорию Восточной Римской империи, в том числе склавинов и антов, сплошь и рядом получала различные пышные титулы, знаки отличия и награды от правителей Римской империи и Византии, но никакому историку не приходит в голову утверждать, что болгары, сербы и хорваты являются в силу этого греками, французы и немцы — итальянцами, а территории их проживания и передвижения объявлять принадлежащими современным государствам — Греции, Турции, Италии и т. д.

Другим примером подтасовки фактов и полного игнорирования принципа историзма является утверждение Ши Юйсиия, что так называемый Ивовый палисад не был государственной границей империи Цин на северо-востоке в первый период правления в Китае маньчжурской династии Цин (как об этом пишут советские историки), что «территория за пределами этого палисада также была китайской, находившейся под контролем воеводы Нингуты и наместника Внутренней Монголии» и что «бассейны рек Амура и Уссури издревле принадлежали Китаю» (стр. 115, 118). Ши Юйсинь «основывает» свое утверждение на сведениях «Цяньлун шилу», хроники цинского богдыхана Цяньлуна, правившего в Китае с 1736 по 1796 г., т е. спустя 100 лет после завоевания Китая маньчжурами. Как убедительно показал в обстоятельной монографии Г. В. Мелихов ], территория за пределами «Ивового палисада» ко времени его строительства, т. е. к 80-м годам XVII в., не была государственной территорией маньчжурских феодалов. Основываясь на маньчжурских и китайских документах, Г. В. Мелихов воссоздал историю завоевания маньчжурами после консолидации маньчжурской народности соседних чжурчжэньских племен, проживавших на территории современного северо-востока КНР (Маньчжурия).

К середине XV в. граница китайской империи Мин на северо- востоке окончательно стабилизировалась и вдоль нее была создана полоса укреплений, известная как минская пограничная стена в Ляодуне, которая шла от Шаньхайгуаня на северо-восток, проходя несколько севернее современного Кайюаня, поворачивала на юг к современному городу Фушушо, затем на юго-восток, к реке Ялуцзян, которая образовывала границу между Китаем и Кореей. Примерно половина территории северо-востока за пределами границы Китая принадлежала ханствам Южной и Восточной Монголии. На остальной ее части проживали различные по своему этническому составу племена чжурчжэней. Среди них четко выделялись чжурчжэни Цзяньчжоу, у которых в 80-е годы XVI в.

возникло сильное маньчжурское племенное объединение, родственные им чжурчжэни Хайси (так называемое Хулуньское объединение). Восточнее проживали племена так называемого Чанбай- шаньского объединения, а на севере и северо-востоке находились многочисленные малые племена и народности, не связанные между собой, которых средневековые китайские авторы называли «дикими чжурчжэнями». Это были эвенкийские и тунгусо-маньчжурские народности и племена — предки современных нанайцев, дауров, нивхов, орочей, дючеров (хурха) и других народностей Дальнего Востока и Приморья. Лишь дючеры и дауры помимо охоты и рыболовства занимались также простейшими формами земледелия. Эти племена — предки современных малых народов Советского Дальнего Востока — сохраняли родовой строй. В XVII в. они стали объектом агрессии со стороны южной, маньчжурской группы племен. А. П. Окладников в фундаментальных исследованиях показал их высокую самобытную культуру, уходящую корнями в глубокую древность К

Консолидация маньчжурской народности под руководством талантливого военачальника и крупного государственного деятеля Нурхаци проходила в несколько этапов. В период с 1583 по 1589 г. он объединил все племена на территории бывшего округа Цзянь- чжоу («Цзяньчжоу вэй» минских хроник). Вожди этих племен были связаны договорами о ненападении с империей Мин и получали от китайцев разного рода знаки отличия, подарки и денежное содержание. Эта территория, расположенная в южной части современной Маньчжурии, и стала родиной народности маньчжоу. Нурхаци вел непрерывные войны со своими соседями. Он увеличивал численность своих войск, захватывая и приводя в Маньчжоу с территорий, лежавших за пределами маньчжурских владений, население местных племен. В период с 1589 по 1599 г. племенное объединение Маньчжоу покорило племена Чанбайшаньского объединения, а с 1599 по 1614 г. Нурхаци объединил соседние чжурчжэньские племена, входившие в объединение Хулунь. В 1601 г. он заложил основы единой корпусной структуры войск, которая положила конец прежнему формированию вооруженных сил по племенному и родовому признакам и подчинила все войско, разделенное на четыре «знамени» (корпуса), единому командованию. В состав каждого «знамени» входило 30 нюру (рот) численностью в 300 воинов каждое. Кроме указанного числа воинов, к каждой нюру были приписаны ремесленники — оружейных дел мастера, кузнецы, шорники, сапожники, портные, а также члены семей

воинов и ремесленников, домашняя челядь, рабы и много крепостных крестьян. Нюру стали, таким образом, низовыми военными и одновременно хозяйственно-административными ячейками складывавшегося государства Маньчжоу [18]. Из захваченных при очередном походе пленных создавались новые нюру, включаемые в одно из «знамен» — корпусов. Вновь покоренные полностью приобретали с этих пор все права и привилегии «коренного» населения Маньчжоу. Так, в состав армии Нурхаци вошли чжурчжэньские цлемена хада, хойфа, ула, ехэ и др. В 1614 г. Нурхаци удвоил состав корпусов своей армии, включавшей с той поры восемь «знамен». В 1616 г., объединив своих соседей в ходе более чем 30-летних войн, Нурхаци создал единое централизованное государство «Поздняя Цзинь» и провозгласил себя «богдыханом» — великим ханом [19].

Усиление маньчжуров в непосредственной близости от границ Китая в Ляодуне обострило отношения между империей Мин и маньчжурами. Минский двор стал открыто вмешиваться в борьбу Нурхаци с племенем ехэ на стороне последних, что привело вскоре к войне между маньчжурами и Китаем. В 1621 г. Нурхаци захватил несколько сильно укрепленных китайских городов в Ляодуне, а в 1625 г. принял решение перенести столицу маньчжурского государства в Шэньян, переименованный им в Мукден (что означает «столица, где началось возвышение династии»).

Только в начале XVII в. появляется общее для всего края и народа наименование маньчжоу. В 1635 г. Абахай издал указ, по которому его народ должен был принять само название «маньчжу» вместо «чжурчжэн» или «цзяньчжоу». Но это имя было присвоено народу, а не территории.

С 1622 г. маньчжуры стали совершать непрерывные набеги на принадлежавшую Китаю западную часть Ляодуна, а затем и на Северный Китай, особенно участившиеся при преемникеНурхаци — Абахае. Наряду с этим маньчжуры вели военные операции против монгольского Чахарского княжества и в ходе двух военных походов— 1625—1626 гг. и 1636—1637 гг.— завоевали Корею. Эти военные экспедиции и набеги требовали постоянного пополнения маньчжурских войск, которое достигалось путем насильственного угона с родных мест взрослого мужского населения отдаленных племен Северо-Востока и Приморья (варка, воцзи, хурха), способ* ного держать в руках оружие. Массовый увод пленных и захваченного на местах населения, в том числе женщин и детей, на территорию маньчжурского государства убедительно подтверждает

вывод Г. В. Мелихова, что основная цель маньчжуров в походах на народности Северо-Востока «заключалась не в захвате соседних территорий и присоединении их к маньчжурскому государству, а лишь в захвате живой силы. Местное население, которому не удавалось скрыться от маньчжурских войск, уводилось на территорию Маньчжоу» [20].

Так как эти походы не ставили своей целью приобретение и закрепление за маньчжурами новых земель и расширение за их счет границ Маньчжурии, то пункты на северо-востоке, в том числе и в среднем течении Амура, которых достигли маньчжурские войска, отнюдь не становились в тот период пограничными районами маньчжурского государства; здесь маньчжуры не оставляли ни своей администрации, ни войск.

В конце 1639 г. маньчжуры начали жестокую войну против солонов и сложившейся под руководством Бомбогора на Амуре коалиции племен, выставивших против маньчжуров 6-тысячное войско. Разгромив солонов и уведя в плен свыше 5600 человек, маньчжуры, однако, не сломили сопротивление приамурских племен и посылали против них военные экспедиции в 1643 г. и в январе 1645 г. После начавшегося в 1644 г. кровавого захвата маньчжурами собственно Китая для подавления патриотического сопротивления китайского народа они были вынуждены перебросить в Китай все свои наличные силы и в связи с этим прекратить походы в Приамурье и Приморье. Земли к северу от Мукдена, ранее интересовавшие маньчжуров прежде всего как источники пополнения живой силы, теперь перестали иметь для них существенное значение.

При массовых уводах маньчжурами местного населения часто отмечались случаи бегства уведенных обратно, в родные края, а после создания русских поселений на Амуре, в 50-х годах, участились добровольные переходы на русскую сторону эвенкийских и даурских родов во главе со своими правителями, вроде Гантимура, Баодая, Вэньду и др., ранее, по-видимому, признававших номинальную зависимость от маньчжуров и получивших от них высокие чины цзолинов[21]. Русское государство таким образом защитило народы Приамурья от маньчжурского разбоя и насильственного сгона с родных мест.

Уход маньчжурских «восьмизнаменных» войск в Китай привел к опустению земель Мукдена. Лишь в 16 населенных пунктах своей вотчины маньчжуры оставили немногочисленные гарнизоны.

Чтобы как-то сохранить сельское хозяйство на плодородных землях Ляодуна и Ляоси, маньчжуры сначала пытались поощрять китайскую колонизацию края, но в 1668 г. они решительно приостановили дальнейший приток китайских поселенцев. С 1655 г. самый дальний форпост маньчжуров на северо-востоке, Нингута, стал использоваться лишь как место ссылки политических и уголовных преступников, превращенных в домашних рабов офицеров и воинов местного маньчжурского гарнизона. В 1666 г. город и крепость Нингута были переведены на более удобное место, в 25 км юго-восточнее старого поселения.

С середины 70-х годов маньчжуры начали подготовку военных действий в Приамурье, направленных против центра русской колонизации края — Албазина. В этих целях в 1674 г. был отстроен на берегу Сунгари Гирин, где был учрежден специальный экипаж речных судов для предстоящих военных действий. В 1676 г. в Гирин из Нингуты была переведена ставка маньчжурского воеводы. Одновременно в 1676 г. мукденскому воеводе — цзянцзюню Аньч- жуху было приказано начать строительство линии пограничных укреплений. Эта пограничная линия получила название «Ивовый палисад» или «Ивовая граница», так как на отдельных участках для ее строительства применялся двойной палисад из высоких ивовых кольев. Вдоль этой линии протяженностью около 900 км, ограждавшей вотчину маньчжуров с запада, севера и востока, были устроены заставы и поставлены караулы, через которые пропускали лиц за пределы империи [22].

Территории за пределами «Ивового палисада» стали внешними землями, «землями, находящимися за границей», «большой пустошью», как о пих писалось в официальных указах и распоряжениях. Даже солдаты и офицеры «восьмизнаменных» войск, посылаемые па какие-либо промыслы за пределы «Ивового палисада» (на охоту, рыбную ловлю, добычу женьшеня и т. д.), должны были получать специальные пропуска от воеводы Мукдена. Американский историк О. Латтимор отметил, что «Ивовый палисад» был «границей между маньчжурами и китайцами на востоке и маньчжурами и монголами на западе»[23]. Позднее, в первой четверти XVIII в., в дополнение к этой линии была построена вторая, протяженностью около 345 км, состоявшая из воткнутых в землю и связанных между собой ивовых кольев, так и называвшаяся «Граница ивовых кольев» («Лю тяобянь»). Эта линия укреплений от-

делила монгольские кочевья от созданной в 1726 г. Гиринской провинции [24]. Пользуясь неосведомленностью своих читателей, Ши Юйсинь произвольно отождествляет «Ивовый палисад» с «Границей ивовых кольев», сооруженной 50 лет спустя.

В 1682—1683 гг. маньчжуры предприняли первую попытку закрепиться в Приамурье, сделав своим плацдармом для нападения на русские поселения на Амуре, и в первую очередь на Албазин, крепость Айгунь, с 1683 г. ставшую центром впервые созданного здесь Хэйлунцзянского (амурского) воеводства. По свидетельству «Шэнцзин тунчжи», «Айгунь находится к северу от города (Нингуты) за границей... От границы до этого места более тысячи ли... Еще не поступило указа подробно выяснить местоположение гор, рек и населенных пунктов (этого края)» [25].

Не случайно место слияния Сунгари и Амура, изображенного как ее приток, в этот период (XVIII в.) у китайских картографов смещено почти к самому морю.

В сочинении «Любянь цзилюе» («Описание земель внутри и вне Ивового палисада»), составленном в первой половине XVIII в. китайским ссыльнопоселенцем в Нингуте Ян Бинем, дважды говорится, что территория Нингуты и Хэйлунцзяна — «земли цзими», т. е. не входят в состав территории империи Цин[26].

Известный русский китаевед и маньчжурист В. П. Васильев писал, что цинское правительство неизменно старалось изолировать свои колониальные окраины и от всего остального мира, и от собственно Китая, рассматривая их как «забор», «заслон». «Самое слово «вассал» («фань») па китайском языке собственно звучит «забор», «плетень», т. е. вассал должен служить преградою нападениям живущих за ним иностранцев. Уж если они будут сильны, так пусть-ка прежде пробираются через этот забор; следовательно, чем шире пространство, занимаемое вассальными землями, тем спокойнее собственно Китаю. Из этого же следует, что о процветании вассалов не только не нужно заботиться, но и стараться, чтобы они не улучшили своего быта и народонаселения и не сделались опасны» [27].

В другой работе В. П. Васильев писал о маньчжурском правительстве: «Принадлежа к чужеземной расе, оно смотрело на огромные и разнообразные страны — Монголию, Джунгарию, Туркестан, Тибет и Китай — как на свою добычу и с жадностью следило, чтобы оградить эти страны от всякого соприкосновения с остальным миром...» [28]

Первая попытка маньчжурских властей включить часть территории Гирина в состав империи Цин была предпринята лишь в 1726 г.[29]

Таким образом, земли, примыкающие к Амуру с юга, в течение длительного периода после заключения в 1689 г. Нерчинского договора фактически продолжали оставаться вне границ империи Цин.

Об этом наглядно говорит и свидетельство «Пиндин лоча фан- люе» («Стратегические планы усмирения русских») —источника по русско-китайским отношениям XVII в., составленного Чан Шу, президентом академии Ханьлинь, во исполнение указания императора Канси. «Пиндин лоча фанлюе» представляет собой тематическую подборку архивных материалов и документов за период с 1682 по 1690 г., связанных с территориальной экспансией империи Цин на Амуре. Из этого источника, содержащего аутентичные документы тех лет, видно, что Цины заимствовали в своих взаимоотношениях с соседними народами традиционную схему китайской дипломатии, рассматривая соседей не как равноправных партнеров, а исключительно как зависимые от империи Цин «вассальные народы», как «данников». Книга насыщена славословиями по адресу императора Канси и маньчжуро-китайского воинства; русское государство в ней называется «данником» империи Цин, а русских в ней называют словом «лоча» — «демоны, терзающие людей». Весьма ценно свидетельство, трижды повторенное в источнике, что Цины по Нерчинскому договору 1689 г. приобрели никогда не принадлежавшие им ранее земли. Так, в докладе Государственного совета императору Канси от 13 января 1690 г. говорится об итогах переговоров с послами Российского государства: «Таким образом, земли, лежащие на северо-востоке на пространстве нескольких тысяч ли и никогда раньше не принадлежавшие Китаю, вошли в состав Ваших владений» [30]. Впоследствии, при переиздании этих документов, цинские власти сознательно исключали всякое упоминание о «благоприобретении» земель на северо- востоке в результате военных действий с Россией. Не может быть сомнений в том, что китайским историкам хорошо известны приведенные выше факты, а также и то обстоятельство, что маньчжурские и китайские карты северо-востока XVIII в. содержат массу фактических неточностей, свидетельствующих о крайне слабом знакомстве авторов этих карт с местностью.

Общеизвестно и то, что в ходе амурской экспедиции под руководством Г. И. Невельского еще и в 1849—1855 гг. не было обнаружено никаких следов присутствия китайцев на обширной территории Приморья. «О Китае и китайцах не имеют никакого понятия,— докладывал участник экспедиции Н. М. Чихачев, обследовавший нижнее течение Амура и опрашивавший местных жителей,— и утвердительно можно сказать, что влияния над ними китайского правительства не существует» 1. Аналогичные свидетельства мы находим и в записках первостроителя Николаевска- на-Амуре А. И. Петрова и других участников амурской экспедиции 2.

Не располагая историческими материалами, чтобы подтвердить свои гегемонистские притязания на земли Советского Дальнего Востока и Приморья, Ши Юйсинь прибегает к ссылке на мимолетное упоминание К. Марксом в его статье «Русская торговля с Китаем», что Россия «овладела берегами реки Амур, родины нынешней правящей династии в Китае». В этом общем замечании Маркса, основанном на недостаточных сведениях на Западе об истории маньчжуров, Ши Юйсинь торопится найти «подтверждение» своих вели коханьских амбиций, утверждая, будто эти слова Маркса «совершенно ясно показывают, что маньчжуры — одна из китайских национальностей, а оба берега р. Амур являются китайской территорией» (стр. 115).

Другая ведущая смысловая линия, пронизывающая статью Ши Юйсиня,— идеализация маньчжурского владычества в Китае, стремление нарисовать идиллическую картину дружбы народов при правлении Цин. В изображении Ши Юйсиня империя Цин выглядит миролюбивым агнцем, а не феодальным хищником под стать средневековым восточным феодальным империям Чингисхана, Тимура и Баязеда.

Огромный фактический материал свидетельствует, что представители передовых общественных сил Китая, начиная от Ван Фуч- жи и Хуан Цзунси в XVII в., вождей крестьянской войны середины XIX в. Хун Сюцюаня, Ян Сюциана и Сяо Чаогуя и до революционера-демократа Сунь Ятсена, всегда рассматривали маньчжуров как чужеземных поработителей Китая и призывали к непримиримой борьбе с ними.

' Лозунг «Фань Цин» («Долой Цинов») был наиболее распространенным лозунгом всех народных движений в Китае с 60-х годов XVII в. по февраль 1912 г.

Великий сын китайского народа Сунь Ятсен, признанный руководитель революции, свергнувшей власть Цинов, еще в мрачные годы маньчжурского владычества в Китае, объясняя первый из своих «трех народных принципов» — «национализм», говорил: «Хотя с тех пор, как маньчясуры вторглись в Китай, прошло уже более 260 лет, любой ханец, даже ребенок, встретив маньчжура, сразу узнает его и никогда не примет за ханьца». Подчеркивая, что порабощенные маньчжурами китайцы стали «народом без родины», он призывал обратиться «мысленно к тому времени, когда погибло наше государство», когда «предки наши не хотели подчиниться маньчжурам». «Закройте глаза и представьте себе картину ожесточенных битв, когда кровь лилась рекой и тела павших устилали поля, и вы поймете, что совесть наших предков чиста»,— говорил Сунь Ятсен. «Когда же обращаешься ко временам, наступившим после гибели нашего государства, когда маньчжурское правительство всячески издевалось над ханьским народом,— продолжал Сунь Ятсен,— то видишь, что мы, ханьцы, лишь внешне подчинились пришельцам, в душе же мы не примирились со своими поработителями и не раз поднимали против них восстания» *.

В работах К. Маркса, на которые пытается сослаться Ши Юйсинь, имеется ряд метких характеристик современного ему политического режима в Китае, т. е. монархии Цин. К. Маркс обращал внимание на то, что «ненависть к иностранцам и изгнание их из пределов империи, имевшие место в прежние времена лишь вследствие географических и этнографических особенностей Китая, стали политической системой только со времени завоевания этой страны маньчжуро-татарами...». Объясняя причины политики изоляции Китая от внешнего мира, которую проводили цинские императоры, К. Маркс писал: «...не подлежит ни малейшему сомнению, что бурные раздоры между европейскими нациями, которые с конца XVII века стали соперничать друг с другом из-за торговли с Китаем, послужили мощным толчком для проведения принятой маньчжурами политики недопущения иностранцев. Но еще сильнее побуждали к этому новую династию опасения, что иностранцы будут поддерживать недовольство, которым была охвачена значительная часть китайцев в течение первых пятидесяти лет или около этого, после покорения Китая татарами» [31].

В другой работе, «Китайские дела», опубликованной в газете «Die presse» 7 июля 1862 г., К. Маркс писал: «...в Китае, в этой живой окаменелости, началось революционное брожение... В Китае господствует чужеземная династия. Почему бы после 300 ле!’ не возникнуть движению, направленному к свержению этой династии?»[32] Характеризуя правительство Цин в работе «Китайская война», опубликованной в декабре 1900 г., В. И. Ленин писал, что китайский народ страдает «от азиатского правительства, выколачивающего подати с голодающих крестьян и подавляющего военной силой всякое стремление к свободе» [33].

Идеализация Ши Юйсинем правления маньчжурских богдыханов противоречит положениям основоположников марксизма-ленинизма.

Нельзя пройти и мимо еще одного аспекта статьи Ши Юйсияя — стремления поссорить китайский народ с народами Советского Союза, раздувая надуманный «пограничный вопрос». Голословно объявляя «неравноправными» «все договоры, имеющие отношение к современной китайско-советской границе», Ши Юйсинь утверждает будто «из всех империалистических держав царская Россия захватила с'амые большие участки китайской территории» (стр. 121). Все постановления о границе, заключающиеся в Ай> гуньском, Пекинском и Петербургском договорах, он безапелляционно квалифицирует как «русскую агрессию». Ши Юйсинь ни разу не решается процитировать текст статей перечисленных договоров, оперируя лишь недружественными России оценками из книг, т. е. материалом из вторых рук.

История русско-китайского пограничного размежевания достаточно полно освещена в работах советских историков ’, ив данной статье нет необходимости останавливаться на этом; вопросе. Граница между дореволюционной Россией и цинским Китаем сложилась исторически, и сама жизнь закрепила ее. Границы, в преде- лах которых русский и другие народы бывшей Российской империи совершили Великую Октябрьскую социалистическую революцию и отстояли независимость своей Родины в ходе гражданской войны и интервенции 14 держав (в числе которых, напомним, находился и милитаристский Китай), равно как и границы, зафиксированные в международных соглашениях, подводящих итоги второй мировой войны, нерушимы и неприкосновенны.

Прочность этих границ на Дальнем Востоке в прошлом пытались прощупать китайские милитаристы — чжанцзолиневцы, принимая участие в интервенции против Советской России в 1918— 1920 гг., а также в 1929 г., японская военщина совместно с китайскими марионеточными войсками Маньчжоу-Го в 1932—1945 гг. и маоистские провокаторы в 1969 г.

Как сказал в докладе о 50-летии Великой Октябрьской социалистической революции, касаясь советско-китайских отношений, Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев, «ничто не заставит нас отойти от нашей принципиальной марксистско-ленинской линии, от твердой защиты государственных интересов советского народа и неприкосновенности территории СССР» [34].

Кратко коснемся лишь некоторых «методов работы», грубых передержек Ши Юйсиня, пытающегося в глазах китайских читателей «уличить» советских историков в том, что они-де «покрывают преступные захваты царской Россией китайской территории». Так, Ши Юйсинь утверждает, будто изданный в России в J 903 г. «Большой энциклопедический словарь» четко признавал, что «западная граница Китая проходила по озеру Балхаш», а советские историки-де этого признавать не желают. Однако в томе 76, на странице 805, упомянутого словаря, на который ссылается Ши Юйсинь, находится фраза о том, что по Балхашу в свое время проходила граница Джунгарии, а не Китая. Но поскольку Ши Юйсинь до того декларировал, что никакого Джунгарского государства не существовало, а джунгары — национальное меньшинство Китая, он позволяет себе, не моргнув глазом, столь грубую передержку.

Аналогичным образом Ши Юйсинь поступает, заявляя, что в 1871 г. Россия была «прихвостнем английского империализма» и во второй половине XIX в. «в сговоре с западными державами шаг за шагом втягивала Китай в бедственный омут полуколониального положения» (стр. 124).

Утверждая, будто «политика царского правительства в отношении Китая в сущности ничем не отличалась от политики западных держав», и «если говорить о каких-то различиях», то царская Россия даже превосходила остальные державы по своей алчности, и нагромождая всевозможные обвинения по адресу внешней политики царизма в различные исторические эпохи, Ши Юйсинь экстраполирует их на сегодняшний Советский Союз, приписывая ему стремление к территориальной агрессии против Китая, «алчные устремления в отношении китайской территории» (стр. 126).

Отнюдь не собираясь брать на себя роль защитника всей внешней политики царской России, тем не менее приведем факты и авторитетные свидетельства, говорящие, что в силу многих обстоятельств исторического, географического и экономического порядка политика России по отношению к Китаю до 90-х годов XIX в. существенно отличалась от политики Англии, Франции и США. Несмотря на то что цинские власти уклонялись от установления с Россией отношений, основанных на равенстве и взаимной выгоде, политика русского правительства по отношению к Китаю оставалась дружественной. Определяя основы этой политики, директор азиатского департамента министерства иностранных дел К. К. Ро- дофиникин в письме на имя главы Российской духовной миссии в Пекине (Россия — единственное из иностранных государств, имевшее с 1725 г. свое постоянное представительство в столице империи Цин) от 26 апреля 1833 г. писал: «Главная и постоянная цель российского министерства в отношении к Китаю есть политическая и торговая; первая состоит в сохранении и укреплении дружественных с Китаем связей как с государством; вторая заключается в распространении и развитии торговых наших с Китаем сношений для пользы отечественной промышленности и взаимных выгод» [35].

Россия решительно осудила торговлю опиумом, которую вели Англия, США и другие западные страны. Россия не имела в Китае сети миссионерских учреждений, подобно Англии, Франции и США. До 60-х годов XIX в. торговля России с Китаем велась исключительно по сухопутью. Россия, в отличие от западных держав, не вела с Китаем военных действий. Правительство России решительно отказывалось присоединяться к антикитайской коалиции западных держав в период второй «опиумной войны». В ответ на предложение Англии русское правительство через посла в Париже Киселева четко и недвусмысленно заявило, что относительно Китая Россия «не присоединится ни к каким насильственным мерам» и «не прибегнет к языку угроз» [36].

Отмечая отличие политики России по отношению к Китаю, К. Маркс писал в статье «Русская торговля с Китаем», на которую, как показано выше, ссылается сам Ши Юйсинь: «У России совершенно особые отношения с Китайской империей. В то время как англичане и мы сами лишены привилегии непосредственной связи даже с наместником Кантона... русские пользуются преимуществом держать посольство в Пекине... Поскольку русские не вели морской торговли с Китаем, они никогда не были заинтересованы в спорах по этому вопросу, никогда не вмешивались в них в прошлом и не вмешиваются теперь; на русских не распространяется поэтому та антипатия, с какой китайцы с незапамятных времен относились ко всем иностранцам, вторгавшимся в их страну с моря...» [37] Ши Юйсинь, вопреки общеизвестным фактам, представляет царскую Россию середины XIX в. самым главным врагом Китая из всех капиталистических держав.

Выражая от имени русских социал-демократов и широких слоев трудящихся России симпатию китайскому народу в период развернувшегося в Северном и Северо-Восточном Китае в 1899— 1900 гг. антиимпериалистического движения ихэтуаней, В. И. Ленин в первом номере газеты «Искра» в декабре 1900 г. откликнулся на события в Китае. В. И. Ленин дал совершенно четкое определение началу участия русского капитализма в колониальном грабеже Китая — конец XIX в.: «Могли ли китайцы не вознена- видеть людей, которые приезжали в Китай только ради наживы, которые пользовались своей хваленой цивилизацией только для обмана, грабежа и насилия, которые вели с Китаем войны для того, чтобы получить право торговать одурманивающим народ опиумом (война Англии и Франции с Китаем в 1856 г.)» которые лицемерно прикрывали политику грабежа распространением христианства? Эту политику грабежа давно уже ведут по отношению к Китаю буржуазные правительства Европы, а теперь к ней присоединилось и русское самодержавное правительство» [38].

Ши Юйсинь полностью обходит вниманием тот принципиальный факт, что русские большевики, возглавляемые В. И. Лениным, были первыми и последовательными борцами с колониальной политикой царизма, в том числе и с политикой царского правительства по отношению к Китаю.

Следуя ленинским заветам, советская историческая наука гневно и страстно, без утайки обличает реакционную внутреннюю и внешнюю политику царизма, но она далека от того, чтобы чернить великие подвиги русских людей — крестьян и ремесленников — в хозяйственном освоении обширных и малозаселенных окраин русского государства — Сибири и Дальнего Востока, становиться на космополитические позиции «Иванов, не помнящих родства». Нет также никаких оснований отказываться от критики колонизаторской, завоевательной политики английских, французских и американских капиталистов, алчно зарившихся на русские земли — Приморье и Камчатку, посылавших к дальневосточным берегам свои военно-морские экспедиции, ведших колониальные войны с Китаем и Японией, и не показывать объективно отличие дальневосточной политики царской России в 50-е годы XIX в. от политики западных колонизаторов.

Сейчас только ослепленные великодержавным угаром китайские националисты могут игнорировать коренное отличие миролюбивой политики Советского государства от политики царизма и Временного буржуазно-помещичьего правительства. Политика добрососедства и бескорыстной братской помощи китайскому народу в его национально-освободительной борьбе и в строительстве основ социализма — такова политика Советской России по отношению к Китаю с первых дней существования Советской власти.

В заключительных разделах Ши Юйсинь в духе стандартных антисоветских вымыслов пекинской пропаганды пытается очернить внешнюю политику Советского Союза наших дней, излагая пекинскую версию осложнения советско-китайских отношений по пограничным вопросам и состояния советско-китайских переговсн ров. Повторяя практически тупиковую позицию, занятую китайскими руководителями еще в самом начале переговоров, в 1969 г., Ши Юйсинь пытается свалить с больной головы на здоровую ответственность за затягивание переговоров, обвиняя советскую сторону в том, что она-де «не признает существования спорных районов на китайско-советской границе» (т. е. в том, что Советский Союз не соглашается с необоснованными территориальными домогательствами китайской стороны.— С. Т.).

Появление статьи Ши Юйсиня и сопровождающих ее статей в № 1 «Лиши яньцзю» следует поставить в один ряд с другими статьями, опубликованными в китайской печати в 1974 г. и призванными «обосновать» выдвинутый маоистами тезис, будто Советский Союз — главный враг Китая и захватчик его территорий. Наряду с повторным переизданием в виде отдельной брошюры Заявления правительства КНР от 7 октября 1969 г.« и Документа МИД КНР от 8 октября 1969 г. в журнале «Дили чжиши» («Географические знания», № 2) появилась статья «Взглянем на бассейн Амура с точки зрения исторической географии» и в конце 1974 г. в «Бэйцзин дасюе сюэбао» («Вестнике Пекинского университета», № 6) — статья «Борьба Канси в защиту единства страны и за отражение агрессии царской России». Материалы этих статей должны, по замыслу их авторов, убедить китайского читателя в том, что царская Россия-де захватила «китайские земли», а Советский Союз-де — защитник, преемник и продолжатель этих захватов. Злобный антисоветизм, раздувание антисоветской истерии, таким образом, стали составной частью гегемонистской, велико- ханьской кампании, проводимой маоистским руководством в КНР и за ее пределами.

Центральная печать и исторические журналы КНР продолжают публиковать статьи и материалы, в извращенном виде освещающие историю русско-китайских и советско-китайских отношений. Такого рода статьи по замыслам маоистов должны возбудить у читателей, особенно у молодежи, чувство вражды к советскому народу, привить им русофобские и антисоветские взгляды.

В статье Фан Сю «Российская православная духовная миссия — орудие агрессии царской России» содержится тенденциозное и искаженное освещение деятельности Российской духовной миссии в Пекине, учрежденной с согласия цинского двора в 1715 г. Автор пытается представить естественный интерес ее членов к языку, истории и культуре соседнего Китая как «шпионскую и подрывную» деятельность. Двухсотлетнюю историю Пекинской духовной миссии (1715—1917 гг.) автор делит на два периода (до и после подписания русско-китайского Пекинского договора 1860 г.), утверждая, что в первый период миссия была «центром политической, экономической и культурной агрессии царской России в Китае», а во втором «она стала еще более скрытно заниматься политической деятельностью и продолжать политику агрессии» !. «Доказательство агрессивности» членов миссии А. Леонтьева и Н. Я. Бичурина автор видит в том, что сразу же по приезде в Пекин они «принялись добывать и переводить многие конфуцианские трактаты», а известный русский китаевед академик В. И. Васильев «высоко поднял черное знамя Конфуция и агрессии против Китая» [39].

Многие статьи посвящены попыткам оспорить общеизвестные факты о том, что к середине XVII в., когда на Амуре создавались русские поселения и началось хозяйственное освоение края Московским государством, обширные территории современной Маньчжурии, особенно ее центральная и северная части, представляли собой если но полностью безлюдные, то в лучшем случае малонаселенные места и что китайская колонизация Маньчжурии, начавшаяся в 1803 г. при правлении маньчжурского императора Цзяци- на, приобрела ощутимые результаты лишь в конце XIX в. (статьи Цзо Ши [40], Ли Цзинвэня[41] и др.).

Авторы некоторых статей пытаются «доказать», что маньчжуры, монголы, казахи, уйгуры — «нацменьшинства, являющиеся членами единого многонационального содружества Китая», что «Китай издревле был единым многонациональным государством, которое «было результатом постепенного развития и формирования в течение нескольких тысячелетий» [42].

Цинь Упин в «Гуанмин жибао» [43], У Иньнянь и Си Да в «Лиши яньцзю» [44] на все лады поносят советских историков-китаеведов за их несогласие с одобренной Мао Цзэдуном периодизацией новой истории Китая, изображая Россию и Советский Союз исконными злейшими врагами Китая.

Однако что бы ни писали Ши Юйсинь и другие, пытаясь объявить советские земли «китайскими» и обвинить Советский Союз в стремлении к посягательствам на территории Синьцзяна, Маньчжурии и даже Северного Китая, «вплоть до китайской стены», их попытки обмануть китайский народ и мировое общественное мнение обречены на провал. Как четко и ясно сказал при вручении Узбекской ССР ордена Дружбы народов 24 сентября 1973 г. Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев: «Советский Союз не имеет каких-либо территориальных претензий к КНР и строит свои отношения с ней, исходя из принципов уважения суверенитета, равноправия, невмешательства во внутренние дела» [45].

Активная миролюбивая внешняя политика Советского Союза, его последовательная борьба за разрядку напряженности, усилия КПСС и Советского правительства, направленные к тому, чтобы сделать процесс разрядки необратимым,— все это выбивает почву из-под ног у маоистов, которые все свои расчеты строят на неизбежности «колоссальных потрясений на земле», новой мировой войны. Поэтому политика искусственного насаждения в Китае и за его пределами вражды к Советскому Союзу, к его миролюбивой политике стала у нынешних китайских руководителей органической, составной частью их великодержавных, гегемонистских планов.

Борьба с великоханьским национализмом и гегемонизмом маоистов является в то же время борьбой за возврат Китая на путь строительства социализма. Советские люди уверены в том, ,что законы истории в конечном счете возьмут верх над субъективными политическими извращениями, что дело социализма восторжествует и в Китае и что историческая наука в КНР, преодолев буржуазный национализм, вновь будет развиваться на основе марксистско-ленинского метода.

Из кн.

С. Л. Тихвинский. История Китая и современность. М., 1976



[1] Линь Бяо, которого на IX съезде КПР£ в 1969 г. Мао Цзэдун официально провозгласил своим «наследником», теперь стал третироваться как «ортодоксальный конфуцианец».

[2] «Жэньминь жибао», 18.У.1974.

[3] «Гуанмин жибао», 28. VI. 1974.

[4] «Жэньминь жибао», 21. XI. 1974.

[5] «Жэньминь жибао», 18. VI, 8. X. 1974; «Гуанмип жибао», 28. VI. 1974.

[6] «Гуанмин жибао», 27. XII. 1974; «Жэньминь жибао», 16. II. 1975.

[7] «Хунци», 1974, № 5, стр. 16.

[8] «Жэньминь жибао», 21. XI. 1974.

[9] См., например, «Жэньминь жибао», 26. XI., 2. XII, 1974.

6 Характерно, что журнал поступил в продажу примерно за неделю до официальной даты своего выпуска — 20 декабря 1974 г., обозначенной на стр. 2 журнала. Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что

[11] В примечании Ши Юйсинь называет следующие работы советских ученых: Л. Г. Бескровный, С. Л. Тихвинский, В. М. Хвостов. К истории формирования русско-китайской границы.— «Международная жизнь», 1972, № 6; М. С. Капица. Подлинные документы, подтверждающие истину из истории русско китайских отношений.— «Известия», 13 ноября 1972 г.; «Русско-китайские отношения в XVII в. Материалы и документы, в двух томах (отв. ред. С. Л. Тихвинский), т. 2, 1686—1691. М., 1972; А. Л. Иарочницкий,

М. И. Сладковский и др. Международные отношения на Дальнем Востоке, в двух томах. М., 1973; Л. Г. Бескровный. К оценке русско-китайских отношений в XVII в.—«Проблемы Дальнего Востока», 1974, № 1; А. Л. Нарочниц- кий. Об истории внешней политики России на Дальнем Востоке.— «Вопросы истории», 1974, № 6.

[12] И. Я. Златкин. Указ соч., стр. 462.

[13] «Жэньминь жибао», 9. X. 1969.

[14] В. А. Моисеев. К вопросу об историческом статусе Джунгарского ханства.— В кн.: «Шестая научная конференция «Общество и государство в Китае». Тезисы и доклады», вып. 1, стр. 177.

[15] См. А. П. Окладников. Далекое прошлое Приморья. Владивосток, 1959; Л. В. Гребенщиков. Маньчжуры, их язык и письменность. Владивосток, 1912; Е. П. Лебедева. Расселение маньчжурских родов в конце XVI и начале XVII вв.— «Ученые записки Ленинградского государственного педагогического института им. М. Я. Покровского», 1957, т. 132; Г. В. Мелихов. Маньчжуры на Северо-Востоке Китая (XVII в.). М., 1974.

[16] См. Г. В. Мелихов. Политика минской империи в отношении чжур- чжэней (1402—1413).— В кн.: «Китай и соседи в древности и средневековье». М., 1970, стр. 251—274.

[17] См. А. А. Бокщанин. Китай и страны южных морей в XIV—XVI вв. М., 1968, стр. 66.

[18] См. А. П. Окладников. Далекое прошлое Приморья; его же. История Советского Дальнего Востока (от эпохи первобытных отношений до наших дней), т. 1—2. Владивосток, 1967.

[19] Этот титул монгольского происхождения.

[20] Г. В. Мелихов. Маньчжуры на Северо-Востоке Китая, стр. 57.

[21] См. Г. В. Мелихов. Маньчжуры на Северо-Востоке Китая, стр. 67.

[22] Шэпцзин тунчжи (Всеобщее описание земель Мукдена). Пекин, 1684, цз. 1, л. 6а.

[23] О. Lattimore. The Mongols of Manshuria. New York, 1934, p. 225.

Взаимоотношения маньчжуров с монголами подробно исследованы в работе: И. С. Ермаченко. Указ. соч.

[24] См. Г. В. Мелихов. Маньчжуры на Северо-Востоке Китая, стр. 108. Ши Юйсинь начисто игнорирует существование «Ивового палисада», построенного в 1676 г., и говорит лишь о «Границе ивовых кольев», построенной более полувека спустя (стр. 115).

[25] «Шэнцзин тунчжи», цз. 10, л. 20а — 206.

[26] Ян Бинь. Любянь цзилюе (Описание земель внутри и вне Ивового палисада), цз. 1, стр. 5. Шанхай, 1936.

[27] В. П. Васильев. Настоящий восточный вопрос.— «Голос», 1879,3(15) января, № 3. Цит. по: К. Ш. Хафизова. Россия, Китай и народы Туркестана в публицистике В. П. Васильева.— В кн.: «История и культура Китая». Сб. памяти академика В. П. Васильева. М., 1974, стр. 113.

[28] В. П. Васильев. Настоящий восточный вопрос.— «Голос», 1879, 3(15) января, № 3. Цит. по: К. Ш. Хафизова. Россия, Китай и народы Туркестана в публицистике В. П. Васильева.— В кн.: «История и культура Китая». Сб. памяти академика В. П. Васильева, стр. 114.

[29] См. Г. В. Мелихов. Маньчжуры на Северо-Востоке Китая, стр. 117.

[30] «Русско-китайские отношения в XVII веке», т. 2, стр. 686. Перевод

«Пиндин лоча фанлюе» и комментарии выполнены Г. В. Мелиховым. Впоследствии многие документы и материалы, впервые приведенные в этом источнике, в препарированном виде, с изъятием нежелательных для Цинов свидетельств, переиздавались во многих других публикациях, в том числе и в составленной в 1713 г. «Хронике Канси» («Канси шилу»). В предисловии к тому 2 «Русско-китайских отношений в XVII веке» на странице 47 ошибочно указано, что процитированное место из «Пиндин лоча фанлюе» содержится в докладе не Государственного совета, как в тексте документа, опубликованного тут же на странице 686, а в докладе Цзюньцзичу (Военного совета), перенявшего наиболее ответственные функции Государственного совета в 1727 г. Ши Юйсинь, обращая внимание на эту ошибку (стр. 118), в свою очередь неверно датирует создание Военного совета 1732 г. Военный совет был создан наследником Канси императором Юнчжэном в 1727 г. и два года действовал в глубокой тайне. В 1729 г. было официально объявлено о его создании, но только в 1732 г. была утверждена официальная печать этого учреждения (A. Documentary Chronicle of Sino-Western Relations. 1644—1820. Ticson, 1966, p. XVI). Кстати, это далеко не единственная фактическая ошибка в статье Ши Юйсиня. Так, на той же 118-й странице он не только исказил итоги дипломатической миссии С. JI. Рагузин- ского-Владиславича, графа Рагузинского, возглавлявшего русское посольство в цинский Китай в 1725—1728 гг., но и перепутал саму фамилию посла. На странице 115 маньчжурское слово «хинган», означающее «гора», в статье переведено — «очень холодное место» (т. е. упущено его основное значение) и т. д.

1 См. А. И. Алексеев. Амурская экспедиция 1849—1855 гг. М., 1974, стр. 65.

'2 См. А. И. Петров. Амурский щит. Записки первостроителя Николаевска-на-Амуре. Хабаровск, 1974.

[31] К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 9, стр. 103—104.

V 3 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 15, стр. 529.

s 4 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 4, стр. 383.

[34] Л. И. Брежнев. Ленинским курсом. Речи и статьи, т. 4. М., 1975, стр. 72.

[35] «Новая история Китая». М., 1972, стр. 100.

[36] См. А. Л. Нарочницкий. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860—1895 гг. М., 1956, стр. 120—121.

[37] К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 12, стр. 157—158.

[38] В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 4, стр. 379.

[39] Там же, стр. 129.

[40] Цзо Ши. Лютяобяньды лиши хэ су сю — ды мюлунь (История Ивового палисада и абсурдная теория советских ревизионистов).— «Лиши яньцзю», 1975, № 3, стр. 110—119.

[41] Ли Цвинвэнь. Исследование северо-восточных пограничных районов периода правления минской династии.— «Каогу сюэбао», 1976, № 1, стр. 63—82.

[42] Ян Жовэй, Чо/сан Личунъ. Об усмирении императором Канси мятежа Галдана.— «Ляонин дасюэ сюэбао», 1976, № 2, стр. 68—72; У Иньнянь. «Шедевр» гегемонизма (Критические заметки по поводу выпущенной в Москве «Новой истории Китая»).— «Лиши яньцзю», 1976, № 2, стр. 121—131; Цин Сы. Усмирение пинским правительством мятежа в Джунгарии и борьба по отпору агрессии царской России.— «Лиши яньцзю», 1976, № 2, стр. 110—120.

[43] «Гуанмин жибао», 8. IV. 1976.

[44] У Инъняпъ. «Шедевр» гегемонизма.— «Лиши яньцзю», 1976, № 2, стр. 121—131; Си Да. О ранних этапах агрессии царской России против наших западных районов.— «Лиши яньцзю», 1976, № 3, стр. 120—130.

[45] Л. И. Брежнев. Ленинским курсом. Речи и статьи, т. 4, стр. 300.